Владимир Шатаев - Категория трудности

– Пит, – обращается по-английски Гракович, – расскажи, что там будет? – Он показал пальцем вверх.

Лев нарочито вгляделся в нутро своего мешка, как-то странно улыбнулся и ответил:

– Ничего особенного. Так, пустяки. Сразу же за кулуаром стенка. Потом… Словом, попадутся навесы, пара каминов, возле вершины маятник – серьезный… Ну, вы же мастера, для вас нет здесь проблем. – Последние слова он говорит, чуть ли не до самой шеи погружая голову в мешок.

– Ну, хорошо. Скажи тогда, сколько брать крючьев? Пит резко вскинул голову и, посмотрев на нас долгим немигающим взглядом, ответил:

– Крючьев? Ни одного. Всюду, где необходимо, крючья вбиты. Можете их смело использовать. Ими пользуются все. Они стационарные.

– На всякий случай парочку, думаю, надо все-таки взять. Вдруг что-нибудь изменилось?

– Ничего не могло измениться. Я был здесь неделю назад. С тех пор сюда никто не ходил. Американцы вообще бывают здесь редко – очень сложные подступы.

И сама вершина находится в стороне, все как-то проходят мимо.

– Что ж, коли так, то совсем хорошо, – по-русски произнес Валентин. Он внимательно посмотрел на меня и добавил: – Володя, я хочу договориться с Онищенко, чтобы мы с тобой пошли первой связкой. Как ты на это смотришь?

Беспощадный вопрос. Ни грамма возможности увернуться от прямого ответа. Взметнулся как плеть над спиной. Я вдруг понял страшный эффект ловушки: она группирует силы организма в плотный, упругий комок, возникает иллюзия собственной сокрушающей мощи, огромная вера в свою способность вырваться и тут же, с первой попыткой спастись, огорошивает полной безысходностью. Я лихорадочно искал путь ухода от прямого ответа, метался от варианта к варианту, убежденный, что такой существует. И сник, когда понял: возможен лишь односложный ответ. Альтернатива: да или нет – множество слов означает «нет». Я сказал Граковичу:

– Договаривайся.

– Извини, Володя, – просительно заговорил он, – Мне хотелось бы пойти в связке первым. Не обижайся, но я нынче… как бы сказать?... вдохновение чувствую, – произнес он с нарочитым пафосом, – силушка взыграла. «Актер чертов, – подумал я, – делает вид, будто ничего не замечает, не понимает». Валентин сделал мне большое послабление. Но я неожиданно для самого себя закрепил свое и без того прочное положение в капкане.

– Не пойдет. Мне ведь тоже на вторых ролях не шибко весело. Я, конечно, не ставлю вопрос, как ты, но, во всяком случае, отдельные участки хотел бы пройти первым.

В глазах Граковича загорелась веселая, радостная искра.

– Пожалуйста, – сказал он. – Я ведь не настаиваю. Просто я думал, если у тебя нет особого желания… …Встали, как на селе, – с коровами. Погода оставалась нам верной, и в шесть утра начали подъем. Скалы здесь прочные, не слишком сыпучие. В кулуаре, однако, камней хватает. Мы проходили его осторожно. Но настроение было хорошее. Я вдруг почувствовал былую уверенность – ту, что нынче стал уже забывать. Шел быстро и точно, не сдернув ни единого камушка. Минут через двадцать кулуар оказался под нами. Здесь группа связалась двойками, и мы с Граковичем вышли первой связкой.

На коротком отрезке стены, выводившем на небольшую уютную площадку, нашлось много зацепок, уступов, каменных ступенек. Он будто специально создан для лазания. Я поймал себя на том, что испытываю нетерпение охотничьего пса, завидевшего подранка. У меня было чувство, будто вернулся домой после долгих лет странствий. Вот она, долгожданная, счастливая встреча с самим собой. Я узнаю себя… Нет, не вчерашнего. Образца десятилетней давности! Вчера я был уже не таким. Вчера я был тяжеловесней, сдержанней, ироничней. Вчера в горах все было будничным, привычным и мало что могло вызвать этот юношеский трепет. Вчера праздничным оставались лишь сами горы.

Я стоял с задранной вверх головой, пытаясь придать лицу приличное моему альпинистскому ранту спокойствие. Руки буквально зудели. Гракович кинул на меня тайный взгляд, и в глазах его вспыхнул все тот же радостный огонек.

– Валяй первым, – сказал он.

Я прошел этот участок, как говорят, на одном дыхании. На площадке, обеспечив страховку, стал ждать Граковича. Он поднялся и, отдуваясь, произнес:

– Ну, ты даешь! За тобой не угонишься. Дальше к вершине нас вел довольно изрезанный скальный рельеф. Путь, однако, просматривался хорошо. Он и впрямь весь маркирован крючьями.

Валентин вышел первым. На пути стоял небольшой скальный барьерчик. Гракович стал ко мне на плечи, ухватился за острый гребешок, подтянулся и перекинулся на другую сторону. Там он натянул веревку, и я, отталкиваясь ногами, шагая по стенке, быстро перебрался к нему.

Здесь перед нами открылась многометровая отвесная стена, венчавшаяся широким карнизом. Путь к нему вел прорезавший скалу, удобный для лазания камин. Поднялись по нему без происшествий и очутились на потолке.

Карниз испещрен крючьями. Вбиты разумно, с пониманием дела. Остается лишь вешать лесенки. Все хорошо. Я увлечен своим занятием, ничто не смущает мою душу, ничто не пробуждает сомнения: ни надежность крюка, на котором я болтаюсь в воздухе, упираясь ногами в две веревочные лесенки, ни страшная высота подо мной. Я чувствую себя здесь уверенней, чем в собственной квартире, когда становлюсь на стул, чтобы ввернуть лампочку.

Все было хорошо… пока я не увидел этот перегиб – тот самый, что выводит с потолка снова на стену. Увидел? Все время, что здесь работал, он мелькал у меня перед глазами. Но то были иные глаза – сосредоточение на трудном, опасном деле. Сейчас перегиб смотрелся на фоне другой картины, на фоне другого перегиба. Снежного, неприметного, каких сотни на пике Ленина, но на всю жизнь отмеченного в моей памяти торчащими из-за белого гребешка, взметнувшимися и навеки застывшими руками женщины. В них застыла мольба о спасении. В них – предсмертный крик. Они – самое страшное, что когда-либо видел я в своей жизни.

Он снова навалился на меня, мой страх. Я смотрю, с каким трудом преодолевает Гракович этот острый перелом камня, как трется веревка о рашпильное ребро, и покрываюсь холодным потом. Мышцы становятся дряблыми, и кажется, будто хватит небольшого усилия, что-бы они расползлись, как волокна ваты.

Я завис посреди карниза, беспомощно болтаюсь на лесенке, лихорадочно впившись руками в веревку, и панически ищу выхода. Я хочу назад, я хочу вниз, где есть великая опора, именуемая землей. Но назад так же страшно, как и вперед. Назад и нельзя – не пустит веревка… А главное – там, на стене, Гракович…

Нынче, вспоминая тот трудный момент, я с удовлетворением думаю: в самую острую минуту болезни мне ни разу, ни на мгновение не пришла подлая, предательская мысль отвязать веревку – нить, на которой висела жизнь моего партнера. Под натиском хвори дрогнули мои восходительские навыки, но нравственные остались неколебимыми. И это главный и, возможно, единственный по-настоящему веский аргумент, который дает мне право считать себя до конца состоявшимся альпинистом.