Владимир Шатаев - Категория трудности

Гракович, загадочно улыбнувшись, досмотрел на меня. Я понял его, снял ботинок и показал свою беспалую ногу.

– О! – удивился Ансоелд. – Значит, и ты из клана беспалых?! Где?

– Пик Коммунизма, 72-й год.

– Этот ваш пик, видимо, серьезная гора!

– Вполне. Шутить не приходится.

– Слушай, Дэви, поедем в Россию, сходим на этот нашумевший пик?

– С радостью, папа. Но сначала мы должны побывать на моей горе.

– Знаете, – говорит Вилли – почему ее зовут Нанда-Дэви?

– Догадываемся, – глядя куда-то в небо, с усмешкой произносит Валентин.

– Сумасшедший папа назвал свою дочь в честь Гималайской вершины Нанда-Дэви. Черт меня дернул связаться с этими шизоидными альпинистами!

– О! Надо посмотреть на эту вершину, чтобы понять меня. Красота и величие… Но это не главное. Я никогда не видел более таинственной горы, более недоступной осознанию, проникновению в ее сущность. Поистине вещь в себе! Как юная дева, мечтательна, поэтична. И вместе с тем открыта, обнажена, словно женщина в «мини». И чем больше обнажена, тем недоступней смысл тайны, в которую хочешь проникнуть. Нужно покорить ее, чтобы возникла хотя бы иллюзия проникновения в ее глубину…

– Это хорошо сказано! – перебил Гракович. –Я всегда думал: горы манят нас потому, что они единственная вещь в себе, которая хоть частично позволяет проникнуть в свое нутро.

– Точно, – вмешиваюсь я. – Природа создала кролика, чтобы делать из него зимние шапки, а горы – чтобы лазить по ним. Раз мы поднимаемся на вершины, значит, постигаем их смысл.

– Этот скептик, – показывает Ансоелд на меня, – пытается нас приземлить. Ничего не получится. Мы еще немного полетаем на крыльях философии.

– По-моему, здесь больше пахнет мистикой, чем философией.

– Правильно, – вдруг подает свой голос Дэви. – Но мне кажется, нельзя стать альпинистом, не имея на дне души хоть немного этого чувства.

– Мистики?!

– Мистики. Наша тяга к горам замешена на ощущении колдовства, таинственных сил, вере в чудеса. Без этого мы бы слишком рационально смотрели на жизнь, чтобы ходить в горы. Альпинизм и поэзия – близкие понятия. Больше того: альпинизм – это вид поэзии.

Вилли с восторгом смотрел на дочь. Временами окидывал взглядом нас, как бы проверяя: разделяем ли мы его восторг, понимаем ли отцовскую гордость? Мы и впрямь были поражены глубиной рассуждений этой семнадцатилетней девочки.

– Если б вы могли заглянуть ко мне в душу… – продолжала Дэви. – Я все время думаю о моей горе. Мне кажется, есть что-то такое, что связывает меня с ней – со дня моего рождения.

– Дэви, – попросил отец, – прочти свои стихи.

Уж стаи птиц покинули меня, И облака дрейфующего скрылся лик.

Одна, но рядом башня – Чин-Тинг пик.

Мы вечные друзья, эта гора и я.

Теперь я должен нарушить временную последовательность своего рассказа и забежать вперед, чтобы одним разом сказать все о прекрасной девушке Дэви.

Год спустя в одном из альпинистских журналов Америки появилась иллюстрированная статья. На верху страницы справа – фото Дэви Ансоелд, слева

– ее стихи. Затем следовало сообщение:

«Дорогие друзья, Дэви умерла от острого брюшного заболевания, осложненного большой высотой, 8 сентября на высоте 24000 футов (7320 м. – В. Ш.) на Нанда-Дэви, горе, по имени которой она была названа, во время альпинистской экспедиции в Индии с ее отцом и рядом других американских и индийских альпинистов.

Тело Дэви будет оставлено с горой, которую она любила…»

История эта и впрямь отдает мистицизмом. Однако мой опыт и некоторое знание восходительской психологии подсказывают достаточно реальное объяснение этому таинственному факту. Оно кажется мне достоверным хотя бы уж потому, что ничего нового в поведении психики человека на большой высоте я в данном случае не вижу. И если не считать это простым совпадением, то могло быть так.

Дэви «разрушила» самое себя. Она много лет готовилась к такому разрушению. С детства в ней зрело сознание, что ее судьба каким-то образом переплетается с существованием горы Нанда-Дэви. Возможно, в голове у девушки подчас мелькала мысль, будто связь эта для нее роковая, будто тянет ее к той вершине некая черная, инфернальная сила. Все это укладывалось, копилось в подкорке, чтобы потом при удобном случае, в стрессовой ситуации, во-первых, обернуться глубоким, неодолимым страхом и, во-вторых, послужить программой для саморазрушительного поведения организма. Нужен только толчок, чтобы программа эта сработала.

По меньшей мере у половины из тех, кто поднимается на большую высоту, организм где-нибудь, как-нибудь начинает пошаливать. Большинство жалуется на отклонения в работе желудочно-кишечного тракта.

Опытные восходители такие отклонения иногда вообще не принимают за болезнь, считая, что на высоте у них по-другому и быть не может.

Юную Дэви, лишенную опыта высотных восхождений, могли напугать самые первые признаки заболевания. Ее тут же могла ошарашить мысль: «Так вот в чем тайна – она в моей смерти!» Страх, убежденность в подлинности догадки парализовали силы сопротивления организма, открылась возможность к скоротечному развитию болезни, и… этот страшный исход. Словом, вполне допустимо, что Дэви Ансоелд могла убить себя самогипнозом.

Но вернемся к нашему биваку на перевале, где ничто не предвещает будущей трагедии.

ГЛАВА XII. «АКЦИЯ НА ЭЙГЕР»

…Солнце быстро садится. Сейчас оно застряло меж гор так, словно смотрит сквозь два раздвинутых пальца и уже касается их перепонки. Оно направленно, точно прожектором, высвечивает восточную стену нашей горы – ту самую, по которой нам предстоит подниматься. Я тревожно вглядываюсь в крутые скалы, участки отвесных стен с нависающими каменными карнизами, миновать которые нет никакой возможности; стараюсь унять подло трепещущую душу, когда натыкаюсь глазом на отрицательные углы и многометровые камины.

Рядом со мной полулежит, опершись головой о рюкзак, Валентин. Глаза его тоже устремлены вверх. Временами – я это вижу височным зрением – он косит на меня, коротко, но пристально. От этого мне начинает казаться, что он догадывается о моем состоянии.

– «Пятерка б» тут будет верная, – говорит он. – А то и с лихвой. Кое-где и на «шестерку» потянет. Нужно запасаться крючьями, лесенками.

В двух шагах от нас Питер Лев роется в рюкзаке. У костра, где сушатся наши вещи, сидят семья Ансоелдов, Уоллес и Онищенко с Непомнящим. Свесив с валуна разутые ноги, прикрыв глаза, подставил лицо лучам солнца Сережа Бершов.

– Пит, – обращается по-английски Гракович, – расскажи, что там будет? – Он показал пальцем вверх.