Николай Прохоров - Комендант брянских лесов

Леонов взял в левую руку повод лошади и указал пистолетом Потоцкому, в какую сторону надо идти.

— Опять тебя в штаб зовут, — с досадой крикнул Леонову ординарец командира отряда. — Давай немедленно!

Несколько дней прошло с тех пор, как Леонов привел в отряд Потоцкого. Гурову и Куликову необходимо было подробнее знать, каким образом ему удалось захватить предателя, имя которого наводило страх на местных жителей.

Но Леонов был крайне немногословен, к большой досаде руководителей отряда. Он коротко доложил, что застал Потоцкого в Семках спящим и без особого труда взял его.

— Понимаешь, Вася, — убеждал его Михаил Сергеевич,— мы ведь не из праздного любопытства пристаем к тебе. Ты расскажи нам все по порядку.

Комиссар долго разъяснял юноше, для чего командованию отряда нужно знать подробности, которые в военном деле играют большую роль.

— Вот недавно Егор захватил фашистского пилота Так он около часа мне рассказывал. И много сообщил важных наблюдений. Его предположения о том, что у села Глинищево фашисты расчистили новый аэродром, подтвердились. А на днях на этот аэродром уже наши бомбардировщики прилетали. Командующий фронтом прислал благодарность отряду. Егор представлен к награде орденом.

— Во-первых, товарищ комиссар, у Егора, действительно, был очень любопытный случай с летчиком, а во-вторых, ведь Егор опытный военный разведчик, — промолвил подрывник и опять надолго умолк, полагая, что этим он вполне объяснил свое молчание.

Насколько был словоохотлив Егор, настолько сдержан Леонов. Этих противоположных по своему характеру людей роднило лишь одно: храбрость и страсть к опасным операциям. Впрочем, эти качества проявлялись у них по-разному. Егор был находчив, неистощим на выдумку и, увлекаясь, часто безрассудно рисковал. В поведении же Леонова преобладал продуманный риск, трезвый расчет. И отношения у них были между собой своеобразные. Они с уважением относились друг к другу, но настоящей дружбы между ними не было, хотя комиссар и делал попытки сблизить их.

— А все-таки крепко вцепился в тебя Потоцкий, — заговорил снова комиссар, глядя на кровоподтеки, черневшие на шее Леонова.

— Да не очень, — сдержанно ответил тот.

— Да и ты не остался в долгу, — неожиданно вставил Гуров. — У него даже нос набок.

Подрывника будто кто-то перепоясал хлыстом. Лицо его все вспыхнуло, ноздри расширились.

— Только один раз ударил, товарищ командир, — горячо заговорил Леонов. — Я не тронул бы его пальцем, если бы он сам не схватил меня за горло.

— Да что ты! Разве я в упрек? — удивился командир. — И хорошо, что двинул гада в переносицу. Кулак у тебя подходящий.

— Боксом я занимался когда-то... — смущенно проговорил Василий, как бы оправдываясь.

Видя, как взволновал Гуров своим замечанием подрывника, комиссар стал догадываться о причине молчания юноши. Он осторожно заговорил о Груне, заметив, как опять покраснел Леонов.

— Мы с командиром убедились, что она не причастна к Потоцкому. Просто, видимо, неопытная и крайне нерешительная девица.

— Безусловно, кисейная барышня, — пренебрежительно сказал Гуров.

Куликов поспешил прервать командира:

— Но за эту нерешительность она могла поплатиться жизнью. Ведь если бы Потоцкий узнал, что к ней заходили наши, он застрелил бы ее.

— В два счета шлепнул бы, мерзавец, — подтвердил Гуров. — Повесил же он нашу парашютистку, сам признался, сукин сын!

— Я, между прочим, был уверен, что в основе предательства этого молодчика лежит что-то социальное, — сказал Куликов. — Выяснилось, что отец у него засланный пилсудчик, осужден был до войны, неизвестно куда бежал. А уже вернулся в брянский край бургомистром, вместе с оккупантами. Так с тыловыми частями и прибыл.

Леонов не принимал участия в разговоре, и комиссар отпустил его.

Партизанское следствие по делу Потоцкого шло около трех недель. Сначала предполагалось отправить его в объединенный штаб, а возможно, и в Москву, на самолете. Но выяснилось, что в смысле сведений о противнике Потоцкий не представляет никакого интереса. Поэтому он пока находился под стражей в отряде «Мститель».

Было установлено, что Потоцкий служил в гестапо, шпионил за партизанами, злобно издевался над местным населением, особенно почему-то над колхозниками. Он схватил и повесил советскую радистку, выпрыгнувшую ночью с самолета и заблудившуюся около деревни Котовки. Девушка не успела в него выстрелить, но, как рассказали колхозники, рукояткой пистолета выбила ему два зуба. Отсутствие передних зубов подтверждало это сообщение.

Партизанский суд приговорил Потоцкого к расстрелу. Егору было приказано привести в исполнение приговор.

— Охотно согласен покарать предателя Родины. Дело законное, — заявил разведчик.

Уже под вечер Егор повел осужденного за лагерь. Потоцкий шагал тяжело, словно на ногах его висели гири. Пройдя метров тридцать, он упал на траву и отчаянно заскулил...

— Вытри под носом, кролик! — крикнул Егор, равнодушно наблюдая, как Потоцкий катается по траве.

— Товарищ, позови командира, один секрет скажу...

— Фашистский волк тебе товарищ, прохвост!—огрызнулся Егор, оскорбленный таким обращением, но все же крикнул проходившему мимо партизану, чтобы он позвал командира отряда.

— Что за секрет хотели вы сообщить? — спросил подошедший Гуров.

— Товарищ командир, дайте кровью вину искупить! — молил Потоцкий. — Я еще буду полезен для страны.

— Вы обещали какой-то секрет сообщить, говорите! — напомнил опять Гуров.

Но Потоцкий только просил пощады.

— Да не верьте, товарищ командир! Какой у гестаповского холуя может быть секрет? — раздраженно проговорил Егор. — Просто он хочет продлить хоть на одну минуту свою подлую жизнь. А на расправу оказался жидок, гад!

Егор оттянул затвор автомата на боевой взвод и вопросительно глянул в лицо Гурову. Командир отряда молча повернулся и пошел прочь...

IX

Начиналась осень. Уже не полыхали, как летом, зори. Ночи стали длинные. Разведчики вздохнули свободнее. Найди-ка его, партизана, в темной осенней ночи!

Стоял сентябрь, самый разгар бабьего лета. Погода держалась ясная, но по вечерам уже становилось холодно, и партизаны дольше обычного засиживались у костров.

Уже давно пропали комары, все лето надоедавшие людям. Разве какой-нибудь один ночью в закрытом шалаше вдруг почувствует тепло и громко зазвенит в темноте.

Серели, жухли травы. Только на мшистых бугорках, образовавшихся от сгнивших пней, ярко зеленели мелкие брусничные лепестки.