Станислав Валах - Партизанские ночи

Стефан Францишек возглавлял группу из семи человек. После нескольких месяцев пребывания в Варшаве «Роберт» был направлен в августе на территорию Силезии в качестве представителя Центрального Комитета ППР.

Уже во время встречи я задумывался над тем, как лучше справиться с новой и столь ответственной ролью. Мысленно наметил себе план действий. Я намеревался организовать в каждом районе ударные группы, обучить их, а потом бросить на самостоятельную борьбу с врагом. Я был уверен, что с набором людей у меня не будет забот, так как желающих бороться было более чем достаточно.

Тем временем у товарища «Роберта» было для меня еще одно поручение.

— Партии нужны деньги, — сказал он. — Мы рассчитываем на то, что новый командующий округом скоро нам их доставит.

Это было вполне конкретное задание. «Сделаем вылазку, и деньги будут», — решил я про себя. И хотя точного плана у меня еще не было, я не задумываясь ответил «Роберту», что о деньгах позабочусь.

В тот же день после разговора с «Робертом» мы с «Мушкой» отправились на собрание в доме товарища «Старого» — Эдмунда Рупали, члена командования округа Армии Людовой Домбровского бассейна. Речь шла об организации боевых групп.

Насколько мне помнится, «Старый» указывал тогда конкретно на семью Кравчиков, которая сотрудничала с немцами, почти не скрывая этого. Мы тут же решили, что с Кравчиками следует расправиться. В подобных случаях мы знали только одну кару.

Собрание мы покидали по 2—3 человека. Я вышел вместе с «Мушкой» и «Габрысем» — Юзефом Карковским. Внезапно кто-то обратил мое внимание на подростка, идущего в нашем направлении.

— Это сын Кравчика, о котором мы говорили на собрании, — сказал «Мушка».

За себя я не беспокоился — я здесь чужой. Хуже обстояло дело с товарищем Карковским. Жил он «нелегально», а известен был всем в этих местах еще с довоенных времен.

Мы находились всего в нескольких сотнях метров от поста немецкой жандармерии, когда заметили, что за нами на велосипедах едут двое полицейских.

— По-видимому, Кравчик узнал кого-нибудь из нас и доложил в полицию, — сказал я.

Раздумывать было некогда, нужно было что-то предпринимать. О бегстве не могло быть и речи. По улицам шли люди, и неизвестно было, кто из них немец.

«Габрысь» тем временем свернул вправо и скрылся между домами. Мы с «Мушкой» рассчитывали, что нам как-нибудь удастся выкарабкаться из создавшегося положения. У меня были «левые» документы, удостоверение и оружие, а у «Мушки», который жил на «легальном» положении, были вполне нормальные документы. При внимательном рассмотрении можно было понять, что мои документы фальшивые, но я старался не думать об этом.

Жандармы — уже у нас за спиной. Соскакивают с велосипедов. В руках у них оружие. С криком «Хэнде хох!» приближаются к нам. Рядом с ними откуда-то появляется сын Кравчика.

«Ах ты, дрянь, — подумалось мне, — ты сам даешь нам доказательства, которых я минуту назад требовал от товарищей».

Кравчик тем временем, указывая на меня жандармам, говорит:

— Он знает того, который убежал. Они шли втроем.

Я не теряю хладнокровия, хотя нервы напряжены до предела. Пытаясь выпутаться, я говорю немцам, что у меня есть документы, которые я тут же им покажу. Мне необходимо добраться до кармана, а там уж я предъявил бы им пистолет — самый верный документ партизана. Но они отвечают мне чисто по-гитлеровски. На меня сыплется град пинков, приправленных ругательствами. Нервы напряжены настолько, что боли я не чувствую. Мозг работает лихорадочно. Как выбраться? Еще раз пытаюсь полезть за «документами». Но пистолетные стволы и бешеный крик жандармов заставляют меня снова поднять руки вверх. В таком положении любая попытка достать пистолет закончилась бы выстрелом. Замечаю, что «Мушка» держит руки поднятыми вверх. Минуту спустя жандармы ведут нас на полицейский пост в Даньдувке, мимо которого мы только что проходили.

Движение было большое, и я видел перепуганных, пробирающихся сторонкой людей. Я видел их взгляды и был уверен, что любой из них, если бы только смог, без колебания помог бы нам вырваться. Однако я знал, что могу рассчитывать только на себя.

Трудно мне сегодня описать, что чувствовал я тогда, маршируя под стволами направленных на меня немецких пистолетов. Этого нельзя описать. Я знал, что мне грозит смерть. Разные мысли мелькали у меня в голове, по главной была та — одна-единственная — вырваться из рук гитлеровских палачей. С каждым шагом приходили мне в голову какие-то события минувшего, факты, товарищи, с которыми мы вместе боролись, мать, ее слезы, когда она впервые увидела меня после выстрелов Либеры, Освенцим, его крематории, трубы и сладковато пахнущий дым, который мы чувствовали, сражаясь.

«Либера и многие другие палачи стреляли в меня и не попали, — промелькнуло у меня в мозгу. — А что если? Нет, живого на пост они меня не приведут. Тем более что у меня с собой компрометирующие материалы». У меня в карманах были различные заметки, воинские приказы, номера «Гвардиста» и, наконец, пистолет, добытый в сентябре 1943 года, пистолет, который я снял с убитого в Домброве Гурниче Фогеля. По пистолету они определят, кто привел в исполнение приговор Фогелю.

«10000 марок за поимку убийцы Фогеля у вас, сволочи, почти в кармане», — подумал я.

От злости у меня потемнело в глазах.

До поста каких-нибудь 200 метров. Пора действовать. Если не выйдет, погибну по крайней мере как солдат в бою.

Быстро поворачиваюсь вправо и крепко сжатым кулаком, как мы сжимали его, обмениваясь пролетарским приветствием в лесу, бью изо всех сил жандарма в лицо. Он выше меня и хорошо откормлен на польском горе. Однако удар был нацелен отлично. Жандарм пошатнулся, потерял равновесие. Было скользко, снег еще не успел растаять. Я бросился в поле. Не успел сделать и нескольких шагов, как грянули выстрелы. Я поскользнулся. Это и спасло мне жизнь. Я продолжал бежать в сторону Ензора. Пальто стесняло мои движения, я сбросил его и с пистолетом в руке бежал дальше. Хотелось мне несколько пуль послать немцам, но здравый рассудок пересилил. В руках у полицейских остался «Мушка». Стреляя, я только бы ухудшил его положение.

Обогнув сперва Ензор, я направился в сторону Явожно. Удачный побег прибавил сил. И хотя до товарищей было еще далеко, я знал, что спасен. Я мог рассчитывать на помощь польского населения. Жители слышали о нас, знали о диверсиях на железной дороге, о нападениях на сельские управы, о террористических актах по отношению к немцам и их польским прислужникам. Поэтому они помогали нам, поставляя сведения и предоставляя убежище.