Лев Константинов - Искатель. 1969. Выпуск №5

В 1943 году отец Ивы умер. После его смерти Ива отдавала все свои силы организации. В 1945 году перешла на нелегальное положение и присоединилась к сотне Бурлака.

Сотня Бурлака пыталась через Словакию прорваться на Запад. Но Бурлак был убит, сотня разгромлена. Ива получила приказ уйти на территорию Украины для продолжения борьбы. Возвратилась вначале в Краков, где заявила, что была в фашистском концлагере, потом в лагере для перемещенных лиц в Западной Германии. Предъявила властям соответствующие документы и справки. Получила, как украинка, разрешение на переселение на Украину. По линии организации была снабжена инструкциями, явками и паролями. Можно предполагать, что имеет конкретное задание. После возвращения поступила на учебу в институт, чтобы обеспечить себе «крышу». Лица, знавшие семью Менжерес, выехали или погибли.

Отмечаются личная храбрость Менжерес, опыт, ее убежденность и решительность. Награждена Золотым и Серебряным Крестами.

По характеру крутая, замкнутая, склонная к истерике. Иногда ведет себя вызывающе. Руководители института и общественных организаций считают такое поведение нормальным, так как, по их мнению, Менжерес росла в буржуазной среде, имеет пережитки…

Ива простила Оксане те неприятные минуты, которые ей пришлось пережить во время визита Кругляка.

— Я же не знала, кто ты, — оправдывалась потом Оксана. — Мне приказали, а в таких случаях не рассуждают.

— Успокойся. Каяться будешь перед смертью, — ответила ей Ива. — Ты поступила правильно. Действовала только не очень умело. Будь на твоем месте дивчина поопытнее, так она сразу бы меня обезоружила…

Однажды поздно вечером зашел на огонек Северин. Был он чем-то расстроен, поглядывал исподлобья. Оксана пригласила было садиться, а Ива начала ругаться — она не могла допустить такого грубого нарушения конспирации. Оксана успокоила:

— Не волнуйся, все знают, что Северин мой земляк, так что ничего особенного, если и проведает.

— Я «чистым» пришел. Трижды проверил.

И жалобно попросил:

— Не гоните меня, девчата. Тошно на душе, будто ведьмы там поселились — так и скребут когтями.

Северин достал из кармана бутылку водки, поставил на стол. Оксана побежала на кухню готовить закуску.

— Такое ощущение, что вот-вот попаду в капкан и тогда все кончится — и жизнь и небо голубое.

— Даже если нас не станет, жизнь все равно не остановится, — тихо сказала Ива, — может, никто и не заметит, что нас нет.

— Угу, — согласился Северин, — шел вечером по городу. Каждому в лицо смотрел, люди думали, наверное, тихопомешанный. А я загадал: попадется навстречу угрюмый человек, обиженная женщина — значит, все в порядке. Так нет же, идут, смеются, молодежь песни поет…

— На горе загадывал?

— А я радости давно не вижу.

Глаза у Северина тоскливо блестели.

— Вот ты была там, — он неопределенно кивнул в пространство. — Как на тех землях?

Ива догадалась, что спрашивает ее «боевик» о сотнях, действовавших на территории Польши.

— Не буду обманывать — тяжко. Пока шла война, мы господарювалы в целых районах, утверждали наши идеи словом, кровью и оружием.

— Откровенно…

— Так було. Ты не из чужестранной газеты, а я не из референтуры пропаганды. Мы — курьеры, «боевики». И знаем, что на наших полях посевы кровью орошаются, а урожай воронье собирает.

— Жестокая ты, и в глазах твоих ненависть…

— А у меня желто-голубая романтика[36] вот где сидит, — Ива провела рукой по горлу. — Так вот, с того дня, как закончилась война, освободились войска с фронтов, превратились мы в зверей, на которых вышла облавой вся громада. Горит земля от края до края, и в огне том горят надежды…

Сели к столу. Оксана внесла на шипящей сковородке яичницу, домашнюю колбасу.

Ива подняла рюмку.

— Выпьем до дна, чтоб наша Доля на$ не чуралась, чтоб было у врагов наших столько счастья, сколько капель на дне останется.

— Злая у нас доля, — подхватила Оксана, — так пусть же станет не мачехой, но ненькой.

— Чепуха, — сурово отрезала Ива, — нет лучшей судьбы, нежели борьба за счастье родной земли. Именно ради этого и жить стоит. За то выпью, — девушка решительно опрокинула рюмку.

— Торопишься вслед за ним? — Северин кивнул на фотографию чубатого хлопца, которая, как всегда, стояла на столе Ивы.

— Его не трогай, — Ива прикрыла фотографию черной косынкой. — И пусть он не видит, что я с тобой пью. Это был такой парень!

— Где погиб?

— В Словакии.

— Ого! И туда добирались?

— Мы хотели через Словакию уйти в Австрию. Только не смогли пробиться.

Оксана снова налила в рюмки.

— Расскажи…

— Добре, — нехотя согласилась Ива. Глаза у нее тоскливо застыли. — От того рейда одна я осталась, так что никому уже мой рассказ не повредит.

Ива медленно, часто задумываясь, замолкая надолго, поведала о том, как уходила сотня ее возлюбленного с польских земель.

— …Нас обложили со всех сторон. Запасные бункеры разгромили, дороги перекрыли. Курьеры не возвращались — они уходили, чтобы навсегда исчезнуть в неизвестности. Связь с другими сотнями прервалась. Стало опасно появляться в селах: везде действовали отряды самообороны, каждого подозрительного тянули в милицию. Примерно в таком же положении находились отряды «Вольности и неподлеглости».[37] Польские крестьяне объединялись с украинцами и с оружием в руках защищали свои дома. Конец был близок — это чувствовали мы все. Сотня уходила в глубь Бещад. Это было ужасно. Мы шли по горам, и не было в них приюта. С каждым днем нас становилось все меньше и меньше.

Однажды на привале Бурлак подозвал меня и Гайворона — своего заместителя. Гайворон раньше служил в эсэсовских частях, на его руке выше локтя был вытатуирован номер группы крови.

Бурлак сказал, что еще несколько дней — и от сотни не останется и следа. Выход только один — оторваться от преследователей и уйти за польско-чешскую границу. Польские коммунисты не смогут перейти государственный кордон.

Гайворон сразу начал готовить людей к рейду. Мне поручили уничтожить документы, предупредить людей, связанных с нами. Бурлак и Гайворон приказали военно-полевой жандармерии[38] убрать всех, в ком сомневались. Раненых пристрелили. От сотни осталось человек тридцать — только самые верные, кто не мог рассчитывать на пощаду.

Шли на запад сутками, почти без привалов и ночлегов. В одной из мелких стычек был ранен Гайворон. Бурлак дружил с ним с сорок четвертого, когда вместе служили в полиции, участвовали во многих акциях. Рассказывали, что однажды Гайворон спас жизнь сотнику. Бурлак подошел к другу. «Тебе конец, доктор», — сказал он. Гайворона мы звали доктором за то, что носил пенсне. Доктор умолял не добивать — через несколько дней встанет на ноги и сможет идти сам. Сотник покачал головой и вынул пистолет… Он бы и меня добил, если бы ранили, потому что не знал, что такое жалость. У границы на ту сторону ушел связной. Он возвратился с местным хлопцем из глинковцев[39] — между нашим и их руководством существовала договоренность о взаимопомощи. Глинковец провел нас в обход пограничного поста, помог продовольствием и одеждой. Тогда, в начале сорок седьмого, граница Чехословакии охранялась еще плохо, а глинковцы имели кое-какие силы… Двинулись в глубь Словакии. Бурлак приказал никого не трогать, чтобы не злить население и не обнаруживать себя. Он тогда улыбался, говорил: придет время — мы и здесь погуляем. Настроение у сотника было прекрасное, впервые за много дней мы чувствовали себя в относительной безопасности. И даже когда хлопцы вырезали жителей маленького хутора, сотник не рассердился.