Хайнц Конзалик - 999-й штрафбат. Смертники восточного фронта

— И давно это? — спросил он.

— Вы имеете в виду погоду? — уточнил Метцелаар. — Не знаю, когда я вышел, уже было так.

Шерер провел в поезде полтора часа, пока преодолевал двадцать семь километров, отделявших Чернозем от Ново–Сокольников. Холодный фронт обогнал медленно ползущий поезд, распространился на многие десятки километров вокруг. Они уже привыкли к затяжным дождям, к вечной сырости, когда в течение нескольких недель температура воздуха держалась около нуля. Теперь же их тела напряглись и сжались в комок от пронизывающего холода. В Ново–Сокольниках ветер гнал по улицам снег. Глядя на сам поселок, можно было подумать, что он не разрушен войной, а просто жители давно оставили его и в последние сто лет здесь никто не жил. Вокруг здания штаба стояла припаркованная техника, как и вокруг здания, в котором размещался госпиталь, и вокруг складов. Впрочем, склады — это громко сказано, скорее это были штабеля ящиков, прикрытые сверху брезентом. И почти все они выстроились вдоль одной–единственной обледенелой улицы.

Шерер и Метцелаар шагнули внутрь и с хмурым видом сели рядом с радистом.

Глава 22

По мере того как обстрел усиливался, они чувствовали себя все больше и больше оторванными от остального мира. Телефонные линии были перерезаны. На радиочастотах царили помехи. Вестовые погибли.

Каждая укрепленная точка отбивала атаки противника. «Вена–1» пала. «Вена–2» пала. «Бромберг» пал. В укрепленном пункте «Гамбург» оператор сказал: — Докладывает «Слесарь». На данный момент все тихо. Никаких признаков наступательных действий со стороны врага.

Увы, никакой тишины не было и в помине. Оператор был вынужден перекрикивать грохот. Он сказал «все тихо» лишь потому, что снаряды рвались в нескольких сотнях метров от них, на другом берегу Ловати. Они падали на другой укрепленный пункт, «Бремен». И хотя от грохота казалось, вот–вот лопнут барабанные перепонки, однако радист сказал «все тихо», имея в виду относительное спокойствие вокруг укрепленного пункта, в котором он сам находился, «Гамбурга». Он говорил, и голос его дрожал. Впрочем, дрожал он сам, и все, кто находился внутри, в том числе и мертвые. Фундаменты всех построек, что еще оставались в городе, постоянно сотрясались, как будто артобстрел привел в действие некие подземные силы, и теперь их было невозможно остановить. Все это утомляло, вызывало головную боль и другие физические недомогания, что–то вроде морской болезни.

В любом случае, таково было общее положение дел, час за часом. Впрочем, нельзя было исключать и вероятность того, что русские в самые ближайшие часы перенаправят обстрел, и тогда «Гамбург» примет на себя всю мощь их огня, как то уже бывало и раньше.

Однако «Гамбург» не привлекал к себе внимание противника вот уже несколько дней, с того самого момента, как русские возобновили свои действия против осажденного города. Хазенклевер нервничал по этому поводу, поскольку их укрепленный пункт служил своего рода ключом к мосту через Ловать. Чего же ждут эти русские?

Время шло.

Время и жестокое кровопролитие — вот две главные, хотя и противоборствующие силы в любой зоне боевых действий; в условиях же длительной осады обе приобретают новые масштабы.

Сидя, словно в норе, в глубинах «Гамбурга», Кордтс и Шрадер несколько раз сразились в шахматы. Игра, как правило, заканчивалась быстро, ибо оба не могли сосредоточиться. Занятие не самое веселое, хотя и неплохо помогало убить время. Однако ни тот, ни другой не курил, равно как оба не могли заставить себя часами сидеть, тупо уставившись в пространство, разговаривать, перебрасываться в карты или в очередной раз от нечего делать чистить оружие. Время от времени их игру прерывал обстрел, или тревога, или Хазенклевер, которому что–то было нужно, или нечто другое, малозначащее. А еще раз в несколько часов наступала их очередь заступать в караул на огневых точках рядом с мостом.

А еще их отвлекали собственные мысли по поводу того, как можно играть в шахматы, когда враг поливает их беспощадным огнем, играть, ловя на себя недоуменные взгляды товарищей, многие из которых были ранены. Земля сотрясалась под ними, фигуры разлетались с доски. Они подбирали их и вновь расставляли по клеткам — там, где те только что, как им казалось, стояли. Иногда они просто наобум снова ставили их на доску и молча возобновляли игру уже с новой расстановкой сил.

А еще их отвлекал некий антагонизм, хотя со временем он заметно ослаб. Шрадер был зол и оставался зол, хотя постепенно убедил себя в том, что, возможно, сам виноват в том, что Кордтс не проведал в госпитале Крабеля. Наверно, этот парень прав, следовало ему напомнить. Хотя, с другой стороны, почему этот болван сам не додумался, когда был в госпитале? Мысли путались у Шрадера в голове, и он просто продолжал злиться, и лишь усталость и однообразие их существования смягчали эту злость. Ему казалось, что если он будет играть с Кордтсом в шахматы, то, возможно, его мнение об этом типе изменится в лучшую сторону и тогда Кордтс будет меньше действовать ему на нервы. Однако оказалось, что поскольку он сам почти утратил способность мыслить ясно и трезво, то какая разница, что он думает о солдате, который сидит напротив него за шахматной доской. В общем, Шрадер продолжал страдать от собственного дурного настроения, что, в свою очередь, мешало ему сосредоточиться как на мыслях по поводу Кордтса, так и на фигурах. Впрочем, на месте Кордтса мог оказаться любой из их взвода, их роты, с которым он точно так же убивал бы время за игрой. Говорили они мало. Время от времени Шрадер сердито вставал и, не проронив ни слова, уходил прочь. Тогда Кордтс щурил глаза и в упор наблюдал за ним, охваченный, как и он сам, не то злостью, не то отвращением, что, впрочем, было трудно понять стороннему наблюдателю.

Его постоянно мучил вопрос, что не дает Шрадеру покоя, что гложет его изнутри, исподволь подталкивает к нервному срыву или какому–нибудь опрометчивому поступку. Впрочем, какое ему до этого дело. Голова по–прежнему давала о себе знать постоянной болью. Нередко он откидывался к стене и, закрыв глаза, сидел так до тех пор, пока Шрадер не обращался к нему с очередным вопросом. Случалось, он даже засыпал, а когда просыпался, Шрадера рядом с ним уже не было. В голове его постоянно роились какие–то спутанные мысли; казалось, будто мысли эти удерживались на месте пудовыми якорями, цепи которых тянулись к его внутренностям.

Хазенклевер позвал Шрадера; Шрадер поднялся с места и подошел к наблюдательной щели, возле которой стоял Хазенклевер. Кордтс прислонился к стене, прижался к ней щекой — той стороной головы, которая болела меньше, и подумал, что ему не мешало бы вздремнуть. Если вдруг будет тревога, его тотчас разбудят. К глазам его подступили слезы, впрочем, такое случалось с ним довольно часто, и он почти перестал их замечать. Открыв глаза, он увидел рядом с собой Фрайтага и еще одного солдата. Оба сидели в углу, тупо уставившись на коптилку. Казалось, будто оба спят с открытыми глазами.