Николай Шагурин - Рубиновая звезда

И правда: миллион показался вдруг собеседникам крохотным.

— Во-вторых, — продолжал Любушко, — было бы ошибкой приписывать всю честь создания «Рубиновой звезды» мне. Идея принадлежит нашему великому Мичурину. А я — работал не один и не в узком кругу специалистов. Ведь сам Мичурин подчеркивал, что создание новых растительных форм, украшающих и улучшающих человеческую жизнь, дело не одного только «старика Мичурина» и его последователей… Это — родное, кровное дело всех тех, кто работает для блага своей социалистической Родины, близкое дело всех тех, кто вправе жить все лучше и лучше. Успех — мой и коллектива станции — обусловлен прежде всего тем, что нам помогали тысячи мичуринцев и опытников-садоводов во всей стране, во всех ее концах. Я же всецело и глубоко удовлетворен сознанием, что здесь, выражаясь словами дедушки Крылова, «и моего хоть капля меду есть»…

— Так, значит, никакого секрета нет? — спросил ошеломленный Кристев.

— Вы удивляете меня, профессор! Ну, право же, ни малейшего. Повторяю: я считаю это коллективным творчеством. Наши друзья в странах народной демократии получат «Рубиновую звезду» и без миллиона. Еще в прошлом месяце к нам приезжали за сеянцами из Китая. Я уверен, что они примутся и расцветут на его освобожденной земле. Но я сомневаюсь, чтобы сейчас в Соединенных Штатах наше яблоко попало в руки тех, для кого предназначено. В этой стране люди, выращивающие яблоки, не имеют возможности есть их. А те, кто имеет возможность — три четверти урожая топят в море или обливают какой-нибудь пакостью, чтобы сохранить высокие цены. Там ведь нынче тон задают такие, с позволения сказать, «ученые мужи», — в голосе Любушко появились суровые ноты, — которые полагают, что, трудящемуся долголетие не надобно. Вон мальтузианец Пенделл открыто предлагает сократить население земли на семьсот миллионов человек… Все они, кто тешит себя несбыточными иллюзиями о мировом господстве, кто мнит себя хозяевами жизни — все эти Меллоны, Рокфеллеры, Вандербильты, вместе с их учеными холопами, рабы смерти, вот они кто…

— Воинствующие мертвецы! — вставил Костров. — В этом…

— Штраф, штраф, Олег Константинович! — закричали кругом.

На вечерах был заведен такой обычай: каждый перебивший оратора обязан был в свою очередь рассказать что-нибудь интересное. Жанр не ограничивался, это могли быть воспоминания, литературное произведение — свое или чужое, импровизация и так далее, но только нечто обязательно связанное с темой разговора.

— Что ж, пожалуй, — сказал Костров. — Поскольку речь зашла о двух науках и двух мирах, разрешите немного пофантазировать, заглянуть в будущее. Я расскажу небольшую фантастическую новеллу…

— Просим!

— Минуточку! — остановил Любушко, прислушиваясь. — Кажется, еще кто-то приехал.

Действительно, послышались приближающиеся шаги, чьи-то подошвы сочно похрустывали по песку дорожки, Кто именно идет, разглядеть было невозможно, только медленно, как на проявляемом негативе, обрисовывались очертания высокой фигуры в белом костюме.

— Везет нам сегодня на гостей! — заметил Костров.

Боровских щелкнул электрическим фонариком, и Любушко увидел профессора Алмазова.

— Ба! Савва Никитич! Ну, уважил!

Академик и профессор обнялись и расцеловались. Сидящие потеснились, чтобы дать Алмазову место.

— А я не один! — сказал Алмазов, усаживаясь. — Я к вам, Павел Ефимович, еще гостя привез.

— Любопытно знать, кого же?

В этот миг Алмазову крепко стиснули руку повыше локтя, и голос, принадлежавший, несомненно, майору Соболю, одним дыханием шепнул:

— Не называйте! И ничему не удивляйтесь!

Алмазов, с уст которого уже готово было слететь имя спутника, замялся:

— Позже узнаете сами… Хочу вас поинтриговать! Я его там поместил, где сам всегда останавливаюсь.

— Ладно! — согласился Любушко. — Товарищи, я профессора Алмазова не представляю. Нет, пожалуй, в Союзе человека, который бы его не знал. Позволь только, Савва Никитич, познакомить тебя с соседом — профессор Кристев, из Болгарии.

— Как?! — сдавленным, изменившимся голосом переспросил Алмазов. — Кого ты назвал?..

Он вскочил бы, но та же рука удержала его на месте. «Молчите!» — настаивало ее пожатие.

— Златан Кристев, профессор Софийского университета, — повторил Любушко. — Все уселись? Тогда давайте послушаем. Савва Никитич, — пояснил он Алмазову, — вот Костров заработал штраф и собирается рассказать что-то интересное. Ваше слово, Олег Константинович!

Глава VIII

«ЧУДОВИЩА МАР-СИЙЕНА»

— Мы неслись над Индийским океаном, — начал свой рассказ Костров. — Среди моих спутников на борту воздушного корабля я был самым младшим: цветущим, полным сил молодым человеком лет около ста. Да, да! — мои товарищи так и обращались ко мне: «молодой человек». Большинство из них было людьми среднего возраста, каким в коммунистическую эпоху стали считать возраст в 160–180 лет.

Мы направлялись в Австралию, не в теперешнюю, а в новую, которая давно сбросила ярмо капиталистического рабства и входила во Всемирный союз народно-демократических республик. Мы, двенадцать человек, составляли делегацию на Конгресс по развитию плодоводства на землях зоны Южного полюса.

Летели мы с поразительной быстротой и, позавтракав в Москве, рассчитывали обедать в Сиднее. Вернее, ужинать: за очень короткий промежуток времени мы совершили прыжок в другое полушарие, где была ночь. Наш воздушный корабль покрывал до четырех тысяч километров в час. Такие скорости стали возможными благодаря успехам атомной техники. Еще во второй половине истекшего, двадцатого века, когда в капиталистических странах усиленно работали над так называемой «водородной» бомбой, стремясь довести ее разрушительную способность до умопомрачительных размеров, в нашей стране не менее энергично изыскивались возможности для мирного приложения гигантских сил, скрытых внутри атомного ядра.

Такие возможности были найдены. Группа советских ученых и инженеров сконструировала новый универсальный двигатель, работающий на термоядерном горючем. Небольшой по размерам, очень экономичный, он позволял получать немыслимые сегодня мощности и произвел переворот в промышленности и на транспорте. Именно такой двигатель, типа «Москва-17», стоял на нашем корабле.

— Где мы находимся? — спросил я штурмана.

— Над Арафурским[8] морем, — ответил он, взглянув на навигационную карту. — Здесь разбросано много островков и нам придется сесть на один из них, чтобы продуть тепловые камеры двигателя. Васильев, стоп! — скомандовал он.