А. Лукин - Чекисты. Книга первая

— Вы что, Василий Сергеевич? Все погубим на корню!

— Знаю, — отмахнулся Инокентьев. — Это я так, к слову, чтобы ты понимал, кто он такой. А вот базу их надо ликвидировать в ближайшие же дни!

— База у Галкиной. А Шаворского не троньте. И я должен быть ни при чем.

— Будешь… Только выясни, с кем они связаны в чека. Крепко засела какая-то сволочь, никак не докопаемся.

— Это я хорошо помню, — сказал Алексей.

Потом они заговорили о предстоящей встрече Алексея с членом Всеукраинского повстанкома. Инокентьев, как и Алексей, впервые слышал об этой организации.

В гудящей, суматошной, голодной толпе, которая ни днем, ни ночью не иссякала на площади перед вокзалом, под фанерным щитом с надписью “Расписание дальних поездов” стоял костлявый мужик в драной поддевке. В руке он держал обмотанный гнилой веревкой деревянный сундучок с притороченным к нему серым одеялом.

Шаворский толкнул локтем Алексея.

— Резничук. Стойте здесь, смотрите: если сделаю вот так, идите за мной…

Он потолкался среди мешочников, беспризорников и крестьян, пока не очутился рядом с мужиком в. поддевке. Заметив его, мужик вскинул сундучок на плечо и стал протискиваться через толпу. Шаворский насунул кепку на лоб (сигнал Алексею!) и двинулся за ним.

Часто и беспокойно оглядываясь, Резничук повел их сначала по Пушкинской, затем по Успенской, в сторону Ланжерона. Цепочкой, издали следя друг за другом, они обогнули женский монастырь и вышли к глухой каменной ограде с массивными одностворчатыми воротами. За ними начинался большой садовый участок.

Впоследствии Алексей узнал, что этот участок принадлежал до Октябрьской революции обрусевшему французскому аристократу, графу с какой-то замысловатой фамилией. Резничук служил у графа управляющим.

Войдя в ворота, он подождал Шаворского, спросил про Алексея, кто таков, и повел дальше.

Участок густо зарос высоким кустарником. Узкие дорожки, выложенные гравием и плотно утрамбованные, пролегали в зеленых тоннелях листвы, наискось прорезанных туманными полосками солнечного света. Такая мирная, устоявшаяся тишина царила вокруг, что казалось, будто военные ненастья пронеслись где-то стороной, не осилив высокой каменной ограды.

Резничук свернул на едва приметную тропинку, и, раздвигая руками ветви, они метров через пятьдесят вышли на поляну. Здесь участок заканчивался. Ограда смыкалась с низким каменным забором, за которым открылось яркое пылающее синевой море, а справа прижался к ограде небольшой флигелек, крытый бурой черепицей.

Шаворский сказал Алексею:

— Обождите минуту, — и ушел с Резничуком во флигель.

Алексей осмотрелся.

Поляна была тщательно подметена. В кустах на деревянном столбике висел рукомойник, в ямке под ним стояла лужица мыльной воды. Алексей медленно прошел до забора. За забором поляна круто обрывалась. Двухметровая отвесная стена была выложена известковыми плитами. Внизу, мохнатясь пыльной зеленью бересклета и чертополоха, широко раскинулся неровно-ступенчатый спуск к морю. В конце его прикипала к берегу белая узорная полоса прибоя.

Прикинув, как сюда добраться от Французского бульвара, Алексей запомнил для ориентировки коричневую скальную гряду, торчавшую как раз напротив того места, где он стоял, и отошел от забора.

В это время из флигеля вышла девушка. Заметив Алексея, направилась к нему.

Пока девушка подходила, Алексей успел разглядеть, что на ней серенькая юбчонка из тонкой мешковины, крепкие ноги обуты в матерчатые “стуколки”, а грудь обтягивает легкая блузка не то из кисеи, не то из марли. Все это свидетельствовало о том, что девушка городская и знает толк в моде. Когда же она подошла ближе, он увидел, что у нее тонкое надменное лицо, русые волосы закручены в узел на затылке, а глаза карие, недобрые.

— Это вы Седой? — спросила девушка.

— Я.

— Идите в дом, вас зовут.

Алексей вошел во флигель. Девушка осталась на поляне. Села на скамью возле двери.

…Переговорами с повстанкомовцем (у него была странная фамилия — Поросенко) Шаворский остался недоволен. Поросенко был настроен подозрительно, в каждом слове Шаворского усматривал подвох. Это был тщедушный человек с морщинистым лицом, хитрым и неумным, на котором, как приклеенные, висели большие холеные усы. Он сообщил, что повстанком заканчивает подготовку к восстанию и штаб его временно расположился в Киеве, но к началу восстания, которое предполагается в середине июля, переберется в другое место. Куда — наотрез отказался сказать. Он также не пожелал ответить Шаворскому, в каких районах размещены основные силы повстанкома и кто ими руководит.

— Да поймите вы, уважаемый, — пытался втолковать ему Шаворский, — мы стремимся консолидировать все антибольшевистские силы, независимо от их политической или национальной окраски. Сейчас, как воздух, необходима единая централизованная организация. А как ее построить, если между нами нет даже простого доверия?

— Яка там “централизованная организация”? — морщился Поросенке — У вас, добродию, одна тропка, а у нас другая.

Шаворский кусал губу и терпеливо начинал все сначала. Он говорил о том, что любые политические и национальные разногласия легко разрешатся, когда они одолеют главного врага — большевиков, что страны Антанты согласны оказать вооруженную поддержку лишь в том случае, если внутри страны будет создана монолитная военная коалиция…

— Ну и добре! — наивничал повстанкомовец. — Треба гуртом вдарить на комиссаров? Вдарим! А як — це наше дило!

— Ладно, — вздохнул Шаворский, — как хотите. Но, со своей стороны, я постараюсь, чтобы вы получили личное распоряжение господина Петлюры о полном объединении с нами. Дайте явку, как только это будет сделано, мы пришлем человека.

— Це можно, — согласился Поросенко.

Явку он дал в Киеве и, видимо, желая скрасить свою несговорчивость, многозначительно добавил, что явка серьезная. От нее, мол, до штаба повстанкома рукой подать. Потом сказал пароль.

Вот и все, чего удалось добиться Шаворскому. Но и это было немало… по крайней мере для киевской чрезвычайной комиссии.

Поросенко начал собираться: он еще сегодня хотел попасть на киевский поезд. Резничук вышел его проводить.

Когда оба они прошли мимо окон и скрылись за кустами, Шаворский вполголоса выматерился.

— …Тупицу прислали! Я Рахубе говорил, что с этими щирыми хохлами не сговоришься. Готовы продаться кому хотите: немцам, полякам, черту, дьяволу, — лишь бы не с нами! От иностранных союзников они со временем откупятся, а от нас нет, шалишь!.. А! В конце концов холера его забери, этот повстанком! Начнут вместе с нами, и ладно: с паршивой овцы хоть шерсти клок. Когда-нибудь посчитаемся! К счастью, свет на них клином не сошелся. Я еще Нечипоренко приберег!