Юсуп Хаидов - На семи дорогах

В последующие дни Иламан почти совсем потерял сон, ему удавалось спать в сутки не более трех часов.

Поскольку Иламан в основном исполнял обязанности конюха и слуги Чоллека, он располагался спать рядом с ним, чтобы не мешкая выполнить любое повеление господина.

Минула неделя после страшной сцены, перевернувшей все нутро Иламана, и он стал свидетелем еще одного кровавого происшествия.

И в эту ночь Иламан, по обыкновению, не мог уснуть. Но он старался не кричать по ночам, чтобы не тревожить Чоллека и остальных.

Иламан, лежа на спине, наблюдал в окно за огромными медлительными облаками, между которыми время от времени показывалась луна.

Глаза у мальчика болели до слез, казалось, в них кто-то насыпал песок, но спать совсем не хотелось. Не спал, однако, не он один. Что-то беспокоило и Чоллека.

После полуночи к дому подъехали три всадника и, привязав коней, разбудили только-только задремавшего Чоллека.

— Сердар, твое повеление выполнено, — еле слышно прошептал один из приехавших. Иламан догадался, что это был Менджак.

Чоллек встрепенулся.

— Мы прочитали молитву за упокой души старика и его братца, — продолжал Менджак.

— Я вас отблагодарю, батыры. А пока одыхайте с дороги. Вы, наверно, устали. Попейте чай, поужинайте, покурите и ложитесь спать.

Чоллек посмотрел на Иламана, который лежал не подвижно, стараясь не дышать.

— Эй, сирота, проснись!

Иламан открыл глаза, делая вид, что только что пробудился ото сна.

— Поставь кумган на огонь!

— Слушаюсь, сердар-ага, — ответил Иламан и вскочил с постели. Внутри у него все дрожало от ус лышанного страшного разговора.

— Может, ты не спал? — внезапно спросил Менд жак. Широко шагая, подошел к мальчику, чиркнул спичкой и внимательно посмотрел ему в глаза. — Ты что, так лежал? В потолок смотрел? Ну-ка, скажи что ты слышал?

— Я ничего не слышал, ага. Я спал. Меня разбудил сердар-ага...

— А ты не врешь? — спросил Менджак мальчика а крепко схватил его за подбородок.

Иламан от боли прикусил язык и отчаянно завер-тел головой, пытаясь вырваться.

— Ступай, — оттолкнул его Менджак.

Когда Иламан отправился набирать воду в кумган, Менджак взволнованно произнес:

— Сердар! По-моему, твой сирота слышал наш разговор.

— Не думаю.

— А если слышал?

— И это не страшно. Если не будет держать язык за зубами, с ним справиться легче легкого, — махнул рукой Чоллек.

На следующее утро сердар собрал всех своих нукеров для важного сообщения.

— Джигиты! — начал Чоллек. — Вчера Менджак с несколькими людьми вернулся из дальнего села. Пусть он сам расскажет об увиденном и услышанном, — кивнул сердар своему помощнику.

— Я, видит аллах, не стал бы рассказывать вам об этом сам, — сказал Менджак. — У меня просто язык не поворачивается. Но раз Чоллек сердар просит, придется рассказать...

— Да будет вам известно, позавчера большевики поймали того старика с братом. Сказали, что поведут в район, а потом расстреляли около моста, на окраине села. Знайте же, нас всех ожидает такая участь, если мы попадемся к ним в руки, — продолжал Менджак, обводя внимательным взглядом задумавшихся нукеров. В этот момент он заметил глаза Иламана, в которых светилась укоряющая и стыдящая его искорка.

Испугавшись взгляда Менджака, Иламан весь сжался и опустил глаза.

Однажды, случилось это поздней весной, когда первые цветы еще не успели отцвести, Чоллек по какой-то случайности влюбился. К тому же он услышал, как восхваляли предмет его страсти, красавицу Арзыгуль, дочь Джомарт-бая, который являлся хозяином одного из отдаленных колодцев в Кызылкумах.

Чоллек, прогуливаясь по степи, неслышно подошел к группе своих джигитов, которые, сидя на траве, о чем-то увлеченно разговаривали.

— Арзыгуль прекрасная девушка, что там говорить, — произнес один из джигитов. — Да одна беда: никто ей не нравится.

— Она говорит, нет ей достойных по обеим сторонам реки, — добавил другой.

— Пусть что хочет, то и говорит! — усмехнулся третий. — Куда она денется от нашего хозяина?

— Конечно, желание сердара нельзя не исполнить,

— А может, она говорит все это специально, чтобы эти разговоры дошли до Чоллек сердара.

— И что?

— А то, что Чоллек услышит эти разговоры, еще больше распалится и приедет, чтобы жениться на ней. Девушки хитрый народ, клянусь аллахам!

Джигиты заметили Чоллека и почтительно его приветствовали, Менджак подвинулся, освобождая место у костра.

— Сердар, не сочти мои слова за дерзость, — произнес Менджак, когда Чоллек опустился на землю. — Тебе уже двадцать восемь лет, а ты еще не слышал ласковых слов от девушек в нарядных платьях. Женись, ведь у тебя есть все — и слава, и богатство...

Чоллек молчал.

— Джомарт-бай тоже будет рад породниться с тобой, — продолжал Менджак, — если только мир останется таким, каков он сейчас. А если будешь и дальше откладывать женитьбу, весь век проведешь бобылем.

Знал ли Менджак, что он сыплет соль на больное место сердара...

— Ну, а если Джомарт-бай скажет нет, что тог-да? — нарушил долгую паузу Чоллек.

— У тебя есть оружие, есть преданные молодцы с закрученными усами. Если бай откажет, пусть пеняет на себя. Придется выкрасть девушку и бросить на коня.

«Верно. А потом нужно перебраться за границу. Время назрело. Здесь мы уже не справляемся с делами. Что же касается богатства и всякого добра, то я набрал его столько, что хватит на две жизни, даже если я палец о палец не буду ударять», — подумал про себя Чоллек.

Твердо решив жениться, сердар взял с собой несколько самых преданных и отважных джигитов и покинул Ширин колодец.

Загодя обдумав план действий, Чоллек выбрал самую пустынную дорогу, ведущую к колодцу Джомарт-бая.

По пути решили сделать привал. Спешились подле такыра, в котором скапливались воды в сезон дождей. Это место называли Пескак.

Когда Чоллек с другими джигитами спустился к воде, чтобы напоить коней, начинало вечереть.

Пока кони пили, они разглядывали местность, лени во перебрасываясь словами.

Внезапно со стороны высокого кустарника, отбрасывавшего густую тень, послышался тихий стон. В нем было столько муки и страдания, что у всех по телу прошла дрожь.

Они подошли поближе.

На узловатых корнях кустарника, в неглубокой яме, на влажном песке, лежал, чуть ли не вдвое согнувшись, юноша, небрежно накрытый чекменем. Усы и борода едва пробивались на его искаженном болью лице.

Видимо, от боли он искусал до крови губы. Веки посинели и набрякли. Всем своим видом он напоминал связанную и брошенную наземь овцу, безропотно и безмолвно ожидающую смерть.