Марк Гроссман - Камень-обманка

Минул час или два. Над головой и плоской скалой висело черное, изъязвленное звездами небо. Луна заливала утес, возле которого беспокойно спала Катя, призрачными лучами, и он, отражая поток, мерцал острыми холодными искрами.

Иногда женщина выкрикивала рваные слова, и Андрею казалось: просит есть.

Было уже близко к заре, когда Андрей, взглянув на скалу, темнеющую рядом, увидел черную фигуру животного с короткими толстыми рогами. Бык стоял в лунном свете не шевелясь, и Андрею мерещилось, что слышит дыхание животного, спокойное и размеренное, как плеск равнинной реки.

Чувствуя во всем теле страшную усталость, не испытывая почему-то ни волнения, ни тревоги, Россохатский поднял карабин, навел ствол на грудь оленя — и спустил курок.

Медленно, почти равнодушно приблизился к упавшему со скалы изюбрю, погладил его по теплой шее и направился к Кате.

Она по-прежнему что-то бормотала во сне, всхлипывала и вздыхала.

Ему жалко было будить женщину, и Андрей вернулся к убитому быку. Подтащил тушу к лежанке, лег рядом, обнял одной рукой жену, другой оленя — и точно провалился в яму без дна.

В полдень, еще не проснувшись как следует, ощутил, что весь переполнен огромной радостью и, недоумевая, с чего бы это, открыл глаза.

Увидев изюбря, мгновенно вскочил на ноги.

С трудом разбудив Катю, кивнул на оленя, попытался втолковать:

— Теперь не умрешь… Видишь — мясо…

Кириллова пошевелила губами.

— Закопти быка… Спеши в Монды… Иди…

Кое-как убедив себя, что Катя права, Андрей занялся разделкой туши. Теперь он с удивлением думал о ночном выстреле, об этой сказочной удаче, которая случается только в снах… нет, даже в снах этого не бывает.

Он срубил и острогал вешала и принялся нарезать мясо, стараясь не глядеть на него пристально, чтоб тотчас не вонзить зубы.

Уже запалив коптильню, сообразил, что оленина сготовится нескоро. Ругая себя за оплошку, спустил в котелок часть грудинки и поставил суп на огонь.

Взглянув мимолетно на Катю, Андрей вздрогнул: она сверлила голодными прищуренными глазами куски мяса, сочившиеся в дыму, и судорожно глотала слюну.

Россохатский, стоявший перед котелком на коленях, вскбчил, вытащил из сумы топор и стал обухом разбивать оленью кость. Когда показался мозг, сотник осторожно вытряхнул его в кружку и снова полез в поняжку. Он долго и осторожно раскрывал жестяную баночку с солью.

Приподняв голову женщины, стал, точно ребенка, кормить ее с ложечки.

Кириллова ела, будто бредила.

— Ах, вкусно! — повторяла она, закрывая глаза и улыбаясь смущенной улыбкой больного и вынужденного пользоваться чужими услугами человека.

Поев, мгновенно заснула и опять пела какие-то песенки во сне. Слова были бесформенные, точно Катя внезапно лишилась зубов, и все фразы получались расплывчатые, как бормотание дождя.

Очнувшись, попросила есть, и Андрей покормил ее бульоном из котелка.

Вскоре убедился, что женщина спит, поел сам и стал собирать новое топливо для коптильни.

Он поддерживал огонь под вешалами трое суток. Надо было сильно продымить мясо, чтобы июльское тепло не погубило его.

Андрей надеялся, что Катя окрепнет и почувствует себя лучше за эти дни покоя и сытости, но ее продолжало лихорадить.

«Боже мой! — внезапно додумал Россохатский, разглядывая густые коричневые пятна на лбу женщины. — А вдруг ей пришло время рожать! Здесь, в глуши, без сил, без помощи! Что же мне делать?!»

Катя, словно услышав его мысли, слабо покачала головой.

— Не скоро… можеть, месяц… Ты иди… Иди без страха… Я тя во всю мочь ждать стану…

— Да… да… я пойду… непременно пойду…

Кириллова покосилась на Россохатского, нахмурилась.

— Когда нечё сказать, так и «да» за разговор сойдеть. Иди.

— Как же оставлю одну?

К исходу пятых суток, которые они провели у скалы, где был убит олень, Кириллова потребовала, чтобы Андрей немедля отправлялся в Монды.

— Иди. Оставь чуток мяса. Не губи нас.

— Ты больна и говоришь глупости, — попытался он в последний раз возразить. — Молчи, прошу тебя.

Катя заплакала.

— Сердце у меня зябнеть. Нешто не чуешь?

Андрей упирался до последней возможности, но женщина снова стала плакать, корила его, просила пожалеть ребенка, и Россохатский сдался.

Он соорудил навес, натаскал к нему огромную кучу хвороста. Потом выкопал неглубокую яму, сложил туда вперемежку с кусками снега копченое мясо; наполнил котелок водой. Подумав, снял шашку, положил рядом с Кирилловой.

Перед тем, как уходить, выбросил из сумы все, что в ней было, наполнил ее олениной и сел рядом с Катей.

— Карабин и шинель оставлю. Если злые люди — попугаешь ружьем. Но не забудь: в стволе ни одного патрона.

Помолчал.

— Не поможет, тогда — шашкой. Больше нечем.

Они обнялись. Катя всхлипнула было на груди Андрея, но тут же взяла себя в руки, пробормотала:

— Скучно времечко, пройди скорей.

Россохатскому до смерти не хотелось уходить одному, он надеялся, что Катя, может быть, передумает, но женщина кинула раздраженно:

— День не стои́т. Нечё тянуть.

Он попытался обнять жену еще раз. Катя отстранилась, нахмурила брови.

— До свиданья, целоваться некогда.

Он понимал ее состояние. Ей было хуже в одиночку, чем ему, и она нарочито сушила слова, боясь разреветься и передумать в последний миг.

Уже совсем собравшись в дорогу, он напился в ручейке, наполнил флягу. Показалось, что в спокойной воде потока его виски отражаются совсем не тем цветом, что борода.

«Волосы будто приморозило, — подумал он без особого волнения. — Побелели».

В следующее мгновение поднялся и, не оборачиваясь, зашагал на юг.

Только теперь, оторвавшись от Кати, он, кажется, до конца понял, чем стала ему в жизни эта грубоватая, невиданно красивая, единственная его женщина. Он не одолел еще и полуверсты, как почувствовал себя страшно одиноким, всеми заброшенным и забытым.

Внезапно Андрей остановился, как прибитый. К нему от скалы донесся глухой прощальный крик, последнее напутствие Кати. Россохатский в смятении зажал уши ладонями и кинулся по тропе.

Он твердо решил идти без больших привалов, с утра до вечера, добраться до людей, послать их на помощь Кате, а там — хоть под пулю.

Но почти сразу стал задыхаться, с трудом одолевал версту, а то и менее, в час. Однако все шел и шел.

Но река там, впереди, тоже, казалось, движется на юг.

Два дня он выдерживал это нечеловеческое напряжение, а на третий, забравшись в кедровый стланик, скинул суму, свалился и уснул намертво.