Василий Викторов - Приключения 1989

Всю ночь Мотя ворочался, стараясь уснуть. Его будил каждый шорох. А уж сверчок, засвистевший вдруг после полуночи, когда Мотя погрузился наконец в сладкую дрему, чуть не прогнал сон. Заснул Левушкин уже под утро, когда вовсю загорланили птицы и первый солнечный луч скользнул по земле.

В эти короткие два часа сна ему приснилась Тася. Они шли вместе, взявшись за руки, и Тася вдруг оторвалась от земли и полетела.

— Тася, ты куда? — закричал Мотя.

Но Тася лишь махнула рукой.

В семь часов утра Павел с Мотей были уже на ногах. Левушкин долго разминался, чтобы окончательно сбросить с себя сон. В половине восьмого они пришли на склад. ПА 16–97 стоял на месте. Однако торговца на базарчике не было. В прежние дни он приходил в семь утра. В восемь двадцать пришел Босых. Через несколько минут он с путевкой уже подъехал к воротам. Мотя, как обычно, записал время и номер машины. За ним подрулил Павел.

— Едет в Победню, — шепнул он. — Я послежу за ним, а ты действуй по обстоятельствам!

Мотя кивнул. Про Победню он уже знал от Машкевича. «Едет взять Семенцова?» — подумал Левушкин. Значит, он под прицелом. Мотя стоял у ворот склада, как каланча на площади, вокруг которой прилепилось несколько домиков, из них вполне можно было снять его в две секунды.

Он вспомнил вчерашний конфуз с хозяйкой и подумал, что Машкевич скорее всего вчера на ходу сочинил про женитьбу. Мотя вздохнул, вспомнив про Тасю. И кто это придумал вот такое между мужчиной и женщиной, обозвал грехом, стыдом, и в то же время святее этого ничего нет. Поди разберись! Денек выдался теплый, но с севера попыхивало холодком и потянулись тучи. «Портится погода, дело на осень идет», — по-хозяйски заключил Мотя, и от этой своей правильной мысли как-то душевно поуспокоился.

Впрочем, ненадолго. «Синицына Волков не знает, и это очень странно. Машкевич вроде бы говорит правду, но Семенцов ведет себя, как ребенок. Кому доверять? Как себя вести, чего ждать?»

Подъехала к воротам склада бричка. С неё сошла женщина, но Мотя неожиданно увидел «торговца», устроившегося на свое место, и этот факт поглотил Мотю целиком.

— Мотя, здравствуй! — услышал он женский голос, обернулся и увидел Тасю. В первый миг он и слова не мог выговорить, настолько неожиданным оказалось для него её появление. А Тася стояла перед ним в странной летней шляпке, больше похожей на детскую панамку, легком жакетике и платье в полоску.

— А я думала, ты в поле, на переднем фронте, а ты здесь, учетчиком… — она усмехнулась. — Стоило из-за этого ехать в такую даль?.. Неужели у них нет своих учетчиков?! — Таисья Федотовна слегка покачивала портфельчиком, грустно глядя на него.

«Одурела Таська совсем», — подумал Мотя и заулыбался.

— Здравья желаем, Таисья Федотовна! — бодро отрапортовал Левушкин. — Пламенный привет зам от бойцов овощного райсклада! Какими судьбами имеем счастье вас приветствовать?..

— Так совпало, что некому оказалось ехать, и послали меня… — с независимым видом сообщила Морковина. — Правда, мне на выбор предложили, но я решила в Серовск. Я вчера приехала, в семь вечера. Но я думала, ты в авангарде труда, где-нибудь на золотых нивах, поэтому даже не стала искать, а сегодня мне сказали, что «ваши на складе устроились…». Сказали с чувством презрения, и мне стало стыдно за тебя, Матвей Петрович! — Голос у Таськи неожиданно окреп, и она заговорила жестко, страстно и обличительно: — На полях не хватает рабочих рук, а наш лозунг: «Убрать весь урожай до последнего колоска!» Люди работают по суткам, не ложатся спать, не жалеют себя, показывая чудеса самоотверженности и героизма! И это в то время, когда ты, сын красного командира, лениво греешься на солнышке!

— Ты что?.. Ты что это?! — опешил Мотя.

— Я даже не думала, что в тебе так развито стремление к буржуазному паразитизму!

— Не заговаривайтесь, Таисья Федотовна! — оборвал её Левушкин, уже вконец возмутившись такими обидными словами. — Что вы знаете обо мне?.. Да и с каких таких прав вы приехали судить меня?! Вас куда послали?..

— Меня послали к тем, кто на переднем фронте! Чтобы я ещё больше воодушевила их на ударный труд! А разве можно воодушевить вас, когда вы ничего не делаете, а только прохлаждаетесь!..

— Да замолчите, не хочу вас слушать! — гневно отрезал Мотя. — И отойдите, вы мне мешаете работать!

К Моте подошел Баныкин

— Товарищ Левушкин! Я в потребкооперацию! — доложил он. — Следите за порядком! Кое-что привезли вкусненькое! — загадочно промычал он и ушел, широко размахивая портфелем.

— Так вот ты почему здесь! Используешь своё звание бойца наркомата в корыстных целях? — выпалила Тася.

— Охолонись! — цыкнул на неё Мотя.

— Эх ты, а я летела сюда на крыльях большого чувства, мечтая увидеть вас героем дня!..

— Замолчи! — прошипел Левушкин, сделав одновременно очень страшное лицо, но Морковину уже нельзя было остановить.

— Я не могу молчать, когда все мои чувства протестуют против твоего душевного загнивания, я хочу раскрыть тебе глаза на настоящую жизнь!.. — уже чуть ли не кричала Тася.

— Пошла вон отсюда! Чево рот раззявила?! Ну?! — Грубым донельзя окриком осадил её Мотя, и только тогда Морковина замолчала, оторопев, глядя огромными глазищами на Левушкина.

Даже возница, сидевший к Моте спиной, обернулся и взглянул на них. Левушкин, ожидавший увидеть на бричке старика, чрезвычайно удивился, узрев молодого небритого парня лет тридцати. В глазах его мелькнули настороженность и беспокойство, он тотчас снова повернулся спиной, но Могя сразу же почуял здесь что-то неладное.

— Твоя бричка? — спросил он негромко.

Тася не ответила.

— Я спрашиваю: твоя бричка?! — повторил Левушкин.

— Нет… — Она помолчала. — Но пусть он подождет, я уеду от тебя. Эй, подождите, я сейчас поеду! — крикнула она.

— Хорошо, — отозвался спиной парень

— Я ради тебя приехала, Мотя! — вдруг прошептала Тася. — Я люблю тебя… И я ухожу!

Она не двигалась с места. Две крупные слезы, выкатившись из её огромных глаз, скатились по щекам.

— Тасенька!.. — Мотя хотел ей объяснить, что не время сейчас для разговора, но подъехала машина с огурцами. Левушкин проверил накладные, груз, записал номер машины и путевой лист, отправил на разгрузку.

Таги продолжала стоять на месте.

— Я должна уехать в район… Надолго, — вытирая слезы ладонью, выговорила она. — Ты похудел…

Мотя молчал, не зная, как себя вести. Он понимал, что надо сказать ей что-то хорошее, успокоить её, погасить тревогу, но после тех слов, что она тут наплела, не так просто найти что-то хорошее. Он вздохнул. Взгляд его невольно скользнул по дому Семенцова: створки были распахнуты настежь.