Марко Марчевский - Остров Тамбукту

Все ясно. Смит знал о существовании дневника Магеллана и не сомневался в том, что мы с капитаном его взяли. Не было смысла продолжать игру в прятки. Я обернулся к Стерну и спросил:

— Что вы скажете, капитан?

— Скажу одно: дневник Магеллана ни в коем случае не должен снова попасть в руки главного жреца. Это исключительно важный и ценный исторический документ...

— За который Британский музей заплатил бы миллионы, — вставил Смит. — Я это только что сказал и повторяю. Продолжайте, Стерн... Извините, что я позволил себе вас перебить.

— Это важный документ, — продолжал Стерн, — который должен быть сохранен для истории. Разумеется, миллионы тоже имеют значение. Если нам когда-нибудь удастся вырваться с этого острова, я бы не отказался от моей доли. Что нам делать? Скажите вы, — обратился он к Смиту.

Плантатор сразу оживился.

— Мы должны его запереть в моей огнеупорной кассетке. Вы ее знаете, Стерн. Она не подвержена ни огню, ни ржавчине. В ней дневник будет в целости и сохранности. Может сгореть весь остров вместе с нами, дневник останется невредимым. Правильно я говорю, Стерн?

— Да, — сразу согласился капитан. — Идея неплоха. Мы спрячем дневник в вашей кассетке, но с одним условием.

— Я предварительно согласен на все ваши условия, — поспешил сказать Смит, но сейчас же добавил: — Если кассетка останется в нашей хижине.

— Почему непременно в вашей хижине? — спросил я.

— Почему? — взглянул на меня Смит. — Потому что я запер в кассетку мои драгоценности: золотые часы, бриллиантовые кольца и несколько тысяч фунтов стерлингов... Если мистер Антон полагает, что он должен хранить мои драгоценности и деньги в своей хижине...

— Ладно, — кивнул головой Стерн. — Кассетка останется в нашей хижине, но при одном условии...

— Каком условии, Стерн?

— Мистер Антон будет иметь право проверять в любое время суток, находится ли дневник Магеллана в кассетке. Вы согласны?

Плантатор сразу согласился.

— А вы? — обернулся ко мне капитан.

— Я тоже согласен. Но этим вопрос не исчерпывается. Мистер Смит мне раньше сказал, что главный жрец несомненно обнаружит обман и обвинит его. Я бы не хотел, чтобы он пострадал...

— О, будьте спокойны! — воскликнул плантатор, махнув рукой. — Предоставьте это мне. Я легко справлюсь с Арики. Одной бутылкой коньяку больше — велика беда!

— Но вы раньше говорили совсем другое. Вы так представляли дело, будто стоите под виселицей.

— Ну да... Но ведь веревку на виселице дергает главный жрец, вот в чем штука! — самодовольно усмехнулся плантатор. — А мы с ним приятели, не так ли?

III

Дневник великого мореплавателя попал в кассетку Смита. Правда, в ней он был в полной сохранности, гораздо большей, чем в моем чемодане, но ключи от кассетки были у Смита, а сама кассетка — в его хижине. Это совсем мне не нравилось.

К капитану я питал безграничное доверие. Он был честным человеком и никогда не проведет кого бы то ни было, а менее всего товарища. А вот Смит был другим человеком. К нему у меня доверия не было, и я часто себя спрашивал: «Не допустил ли я роковой ошибки, согласившись передать ему дневник Магеллана. Не проведет ли он нас? Не присвоит ли дневника? Нет, — отвечал я сам себе. — Он и это бы сделал, но при других обстоятельствах. Например, если бы на остров пришел английский пароход, и плантатор почувствовал себя сильнее нас с капитаном. Тогда он не поколебался бы заявить, что дневник является его собственностью. «Священной и неприкосновенной собственностью», сказал бы он. Но сейчас такая опасность не существовала. Пока нас только трое европейцев на острове, Смит не посмеет нас одурачить. Да и было бы бессмысленно это делать — тут дневник не имел никакой цены.

Но что бы было, если бы я отказался передать ему дневник? О, тогда он бы страшно рассвирепел и не постеснялся бы выдать нас главному жрецу. Может быть, он бы скрыл участие в этом деле капитана, потому что все же Стерн был англичанином. Он бы взвалил всю вину на меня, и тогда Арики, недолго думая, натравил бы на меня свою пьяную шайку, и меня бы убили или сожгли живым в хижине спящим...

Как я ни думал, я приходил к одному и тому же заключению и говорил себе: «Да, ты не мог поступить иначе. Ты не мог не согласиться на то, чтобы дневник великого мореплавателя был положен в кассетку Смита. Это было неизбежно...»

Я долго лежал в раздумье в темной хижине. С поляны долетал бой бурума и выкрики пляшущих. «Надо к ним пойти, — подумал я. — Долгожданный праздник наступил, все довольны и веселы, только я валяюсь в одиночестве и никто не замечает моего отсутствия... даже Зинга. Она очень счастлива, а когда человек счастлив, он не замечает горя других. Сейчас Зинга танцует вокруг костра и думает: «Пройдет эта ночь. Пройдет еще один день и одна ночь. На третий день Андо станет сыном нашего племени, а я стану его сахе. Хе-хо, хе-хо! Его сахе... Буду работать на огороде, приносить таро и ямс, варить их в большом горшке, есть с деревянного онама... Хе-хо, хе-хо! С деревянного онама...» Так или приблизительно так думала Зинга и плясала, а я лежал с открытыми глазами в темной хижине и думал...

Когда-то и я танцевал в моей стране — не вокруг огромного костра, нет, — в моей далекой стране так не пляшут. Когда-то и я мечтал в моей стране — не о таро и ямсе, не о деревянных онамах, нет, — в моей прекрасной стране о таких вещах не мечтают... Круглый низенький столик, трехногая табуреточка, глиняная миска, деревянная ложка — это лучше деревянных онамов. И оклеенные бумагой окна старого домика лучше единственной двери моей хижины — двери, похожей на окно, — а каменные плиты прочнее кроют крышу, чем пальмовые листья. И керосиновая лампа лучше плошки с жиром акулы, и лапти лучше, чем босые ноги. Но и тут, и там пол земляной, и тут, и там рогожки остаются рогожками. Что из того, что тут их называют сури, а там рогожки? Что тут их плетут из пальмовых листьев, а там — из кукурузных?

Но я видел и мягкие ковры в чужих гостиных, и шикарно одетых мужчин, и молодых женщин в шелках, а Зинга не видела таких вещей. Приходилось мне есть и вкусные блюда — не из таро и ямса, а разнообразные блюда, которых Зинга не пробовала и о которых она не имеет ни малейшего представления. Но я тоскую не по роскошным костюмам, и не по вкусным блюдам, а по круглому столику, по крыше из каменных плит, по облепленным бумагой окнам, по старому домику, построенному моим дедом еще при турках...

— Андо! Ты тут, Андо?

— Да, тут я!

— Что ты делаешь, Андо?

— Ничего. Лежу и думаю.

— Идем, Андо! Зинга зовет тебя. И тана Боамбо, и Гахар. Почему ты от нас убежал?