Валентин Новиков - Четвертое измерение

Притащив банку с машинным маслом, Сонька велела Игорю подержать лестницу, а сама полезла наверх. Игорь, ухватившись за одну из лопастей ветряка, с трудом сдвинул ее с места и стал медленно поворачивать. А Сонька прислушивалась к звукам: то стонущим, то лающим, то похожим на старческие вздохи. Ветряк упорно не хотел вращаться.

Сонька вытерла рукавом испачканное ржавчиной и машинным маслом лицо, спустилась вниз.

– Кто его знает, что с ним такое? Может, заржавел цилиндр или кольца поломаны…

Игорь, не слушая ее, смотрел на огромные лопасти ветряка.

– Вот если бы на ветряке можно было пуститься в путешествие! – с восторгом сказал он. – Слушай, Сонька… – пришедшая мысль ошеломила Игоря. – А что, если на кораблях ставить ветряки вместо парусов, чтобы они крутили электромоторы… Понимаешь…

Сонька усталым движением руки отвела со лба волосы, выпрямилась и потерла рукою поясницу.

– Понимаю… А на огородах ставить паруса вместо ветряков? Не зря у тебя двойка по физике.

Игорь надулся было, но не надолго. Какая-то, тоже, видно, бредовая, мысль отвлекла его от проекта постройки корабля с огородными ветряками.

– Ну-ка, покрути еще, я послушаю подшипники, – попросила Сонька.

Игорь снова принялся вращать лопасти, а Сонька, забравшись наверх, припала ухом к подшипнику и сразу услышала глухой шум и скрежет.

– Все ясно, – крикнула она, – полетел подшипник. Помоги-ка мне его снять.

Они возились до позднего вечера. Игорь сбил в кровь пальцы, но делал вид, что даже не замечает этого.

Уже в глубоких сумерках они вернулись в интернат. Сонька привезла в замасленной тряпке снятый подшипник.

Когда она появилась в комнате, девочки сначала испуганно зашумели, а потом стали смеяться – сначала тихо, а затем все громче и смелее.

– Где это ты была, Сонька? – спросила Марина. – Огород носом пахала? Твое платье теперь никто не отстирает. Беги скорее в душевую, пока не увидели.

Оля растерянно моргает, а Ира, как всегда, молчит, лишь улыбается тихо и смущенно.

Нескладная долговязая Оля занята выращиванием роз. Она собирает семена, выращивает подвои, окулирует, заготавливает черенки, весь подоконник вечно заставлен горшками, где в песке под стеклянными пол-литровыми банками черенки укореняются. И это еще ладно бы… Но Оля разговаривает с цветами, когда ее никто не слышит. Однако забывается и в такие минуты ничего не замечает вокруг. Мальчишки в саду подкрадываются к ней, и, прячась за ее спиной, подслушивают, давясь от смеха, а потом передразнивают ее.

За свои розы Оля уже получила премию на областной выставке цветоводов.

Ира – молчунья. Но молчание ее разговорчивее разговора. С ней говоришь, а она отвечает то легкой, едва уловимой улыбкой, то быстрой и острой, то медленной и мягкой. Сонька любит ее выразительные с острыми уголками губы, такие отзывчивые на все, такие неожиданные в каждой их черточке, любит Ирины ясные, с фарфорово-белыми белками глаза.

– Девчонки, дайте мыло скорее… – Сонька свое мыло кладет каждый раз на другое место и никогда не может его найти.

Схватив мыло и полотенце, Сонька помчалась в душевую.

Утром она пришла к преподавателю учебных мастерских, показала ему подшипник.

– Такого у меня нет, – сказал он Соньке. – Такой можно достать только на судоремонтном.

8

На другой день после уроков Сонька приехала на судоремонтный.

Подошла к первому подвернувшемуся слесарю.

– Чего тебе? – слесарь едва взглянул на нее. Он, как видно, относился к тем типам, которые никогда ничему не удивляются. Без труда в нем можно было угадать любителя выпить.

– Мне нужен подшипник.

– Чего?

– Нужен, говорю, подшипник! Вот такой! Разговаривать в механическом цехе было трудно из-за грохота железа, без конца сигналившего грейферного крана, криков. Мимо то и дело пробегали по железному полу желтые электрические тележки.

Сонька развернула бумажку, показала подшипник.

Слесарь, был он крутлив, белобрыс, быстро глянул по сторонам. Незаинтересованно бросил:

– Ну и что?

– Дайте, если есть. Мне ведь не надо новый. У этого, видите, обойма лопнула.

– Вижу, что лопнула. Многие тут ходят за такими… Дефицит! Для ветряка, видно?

Сонька кивнула.

– Вот я и говорю: дефицит, – продолжал слесарь. – Но достать вообще-то в принципе можно… Трудно, правда. За так мне его никто не даст.

– А сколько денег-то надо? – спросила Сонька.

– Ну на что мне твои деньги? Четвертинку принесешь – получишь подшипник. Беги и скажи отцу – пусть готовит четвертинку.

Сонька косо поглядела на него и сделала несколько неуверенных шагов к выходу, потом вернулась.

– И солидол мне нужен.

– Дам и солидолу.

Слесарь заметно повеселел, бодро подмигнул Соньке. Она в ответ скорчила кислую рожу и ушла.

Пусто над огромным морем. Нет даже облаков. Сонькины следы идут по песку и исчезают в море. Уходят в светло-зеленую глубину. А волны с шумом кружатся среди мокрых камней и шевелят и путают зеленую тину. И кажется, нет на земле ни одного человека. Лишь пустое небо над горячей пустыней да мертвая даль воды.

Сонька сидит на камне. Перед ней качается вода. Прохладные брызги долетают до ее ног.

И она забыла вертлявого слесаря, с которым только что разговаривала, и то, зачем пришла сюда. Многомерность пространства, как всегда, увлекла ее в страну неких невообразимых координат. Тут близкой казалась разгадка великой тайны четвертого измерения.

Сонька глядит на горизонт и ждет. Ждет, что вот-вот из его размытой пелены возникнет что-то такое, чего никто еще не видал.

Она нисколько не удивилась, увидев Исаева с этюдником.

Пошла к нему по воде, по песчаной отмели…

– Я так и думал, что встречу тебя на берегу.

– А вы нарисовали еще что-нибудь? Исаев открыл этюдник.

– Вот дорога, а это дюны…

Сонька рассматривала рисунки. Все было знакомо – вот дальний мыс с маяком, береговые скалы, отмель и на ней от скал резкие тени, вот дорога с идущим по ней грузовиком… Но все поражало обилием света, особенным радостным настроением. Художник как будто говорил ей своими рисунками о том, что она ранее лишь смутно чувствовала… Конечно же – этот изгиб дороги как будто стремится прямо в пространство… Выходишь из-за скал, и кажется, дорога ведет в небо… Но сделаешь еще несколько шагов, и открывается низина, а дальше – море, порт, корабли в бухте. Летчик сел на прибрежный камень.

– Это пока наброски, Соня. Попытаюсь сделать картину… Скажи-ка, тебя никогда не поражало то, чего добиваются художники на плоскости? Посмотри на море: ветер, свет, неуловимая линия горизонта – полутона, плоскости, объемы – все это, даже настроение, можно передать на полотне. Человек тысячелетиями бился, осваивая перспективу, и достиг известного совершенства.