Владимир Дуров - Пернатые артисты

— Отдай мне вороненка.

— Не отдам.

— Послушай, — сказал я. — Ты не умеешь кормить птенца, и он у тебя непременно умрет. А я выкормлю, и ты можешь увидеть его потом у меня и сам научишься, как нужно ухаживать за птицами.

Он молчал.

— У меня много птиц и всяких животных. Есть и медведь. И лисы. И волки. Хочешь, я покажу тебе? Только отдай мне птицу. А кроме того, получишь от меня вот что.

И я показал ему деньги. Все соблазны разом подействовали. Мальчуган не выдержал и отдал мне вороненка, а я повел его в свой музей.

У мальчугана разгорелись глаза от всего, что он увидел, и он стал рассказывать товарищам, что на Божедомке живет дедушка Дуров, у которого видимо-невидимо всякой твари, а кроме того, музей с чучелами и бабочками, похожими на пестрые цветы, и этот Дуров покупает воронят.

С тех пор у меня не было отбоя от мальчуганов с воронятами.

Едва я раскрывал утром глаза, как служащие мне говорили:

— Там вас мальчик дожидается…

— Какой мальчик?

— Да опять принес вороненка…

И передо мной вырастала детская фигурка с неизменной шапкой, зажатой осторожно в руке, а в шапке сидела птичка.

Пришлось покупать птенцов у всех этих охотников за воронятами.

Я покупал теперь воронят просто из жалости, зная, что те, которых я не куплю, будут замучены ребятишками. Покупая, я всегда говорил:

— Мне не нужно больше воронят, ребята! Не вздумайте разорять гнезда, так как ворона — птица полезная: она истребляет вредных насекомых, личинок и куколок, портящих растения вообще и хлеб на полях.

Я старался заинтересовать ребятишек жизнью животных, разбудить в них сочувствие к беззащитным зверкам. И я скоро увидел, что беседы мои не пропадают даром.

Один раз целая гурьба мальчиков и девочек с криком негодования притащила ко мне подростка, который разорил гнездо.

А дома на меня сердились:

— Опять вороненок! И что ты будешь делать с этими крикунами?

— Еще один мучитель не будет давать спать по утрам!

Действительно, мои крикуны мало считались с покоем и сном людей.

Мне пришлось устроить нечто в роде вороньего питомника на чердаке. Восемнадцать гнезд под ряд стояли на длинных досках, прикрепленных к маленьким козлам.

Рано утром я уже на ногах и лезу на чердак с корзинкой корма.

Тут у меня и муравьиные яйца, и белый хлеб в миске с водой, и мелко нарубленное сырое мясо. Все это — к услугам воронят. Самым маленьким — муравьиные яйца и моченый хлеб; постарше получают кусочки мяса, пропущенные сквозь мясорубку вместе с хлебом.

На чердаке полутемно. Но в столбе света из слухового окна, пронизывающего мягкую полутьму, вырисовывается моя фигура с корзинкой в руке, — и восемнадцать гнезд приходят в движение, в восемнадцати гнездах поднимаются гомон и суматоха, и множество ртов с громким, нетерпеливым, требовательным криком раскрывается мне навстречу; над восемнадцатью гнездами поднимаются и качаются головы птенцов на тонких шейках с широко раскрытыми огромными клювами. Они кричат так громко и резко, что их крики слышны в самых дальних углах моего дома.

Широко раскрывая клювы и махая полуголыми крылышками, воронята тянутся ко мне, и я слева направо обхожу ряд этих крикунов, кидая им в рот щепотки муравьиных яиц и моченый в воде белый хлеб. Я пробовал кормить одного вороненка хлебом с молоком, но он вскоре околел. Наверное, молоко прокисло.

У некоторых мясо выскакивало изо рта, и мне приходилось пропихивать его глубоко, в самое горло, указательным пальцем.

Кормить надо было воронят очень часто, каждый час. Я так привык к воронятам, что знал их каждого в отдельности.

Много на мою долю выпало хлопот с этим кормлением. Мой служащий, к несчастью, не мог меня заменить на чердаке. Его толстый указательный палец, повидимому, причинял боль воронятам, когда он пробовал их кормить. Но терпение и труд все перетрут. Недели через две моим питомцам уже не нужно было пропихивать пищу в горло: не переставая орать при моем приближении, они быстро хватали пищу из рук и неумело, часто роняя, все-таки самостоятельно проглатывали кусочки мяса.

Через несколько дней птенцы покрылись перьями «в колодочках» (перьями, свернутыми в «трубочки»), и я их кормил нарезанными узкими и длинненькими ломтиками мяса: они с жадностью и с какой-то ненасытностью глотали их один за другим.

Пока обойдешь, бывало, мою крикливую роту и задашь ей корм, пройдет немало времени. Тут уже мои помощники могли по очереди заменять меня.

В скором времени малыши стали вести себя непристойно; они выскакивали из гнезд и из ящиков и часто падали на землю. Пришлось козелки удалить, а ящики с гнездами поставить прямо на земляной пол чердака. И все-таки некоторые из воронят околели.

Оставшиеся в живых стали умнее; они даже выучились сами собой быть опрятными…

Птенцы вырастали и стали привыкать чистить отраставшие перышки клювами, а при желании выпустить переваренную пищу они пятились в гнезде на край ящика, подняв хвостики, и брызгали на землю белой жидкостью. Жидкость их испражнений была настолько едкой, что на платье ее с трудом можно было отчистить, и следы оставались на материи навсегда.

Зато по цвету этой жидкости я научился распознавать здоровых ворон от больных.

Мне пришлось временно уехать из Москвы, и, возвратившись в Уголок, я застал в живых только семь воронят, которые летали по чердаку с балки на балку и бегали, комично поворачивая вправо и влево свои туловища.

Они уже прекрасно разрывали сами землю, глотали мелкие камушки, ловили мух и чистили клювом свои перышки.

Тут приступил я к их первоначальной дрессировке. Вороны при моем появлении с мясом смело подлетали ко мне, садились кто на плечи, кто на голову, и вырывали сразу, вдвоем или втроем, из моих рук пищу.

Когда я отгонял левой свободной рукой более назойливых, они отлетали немного в сторону, назад, и тотчас же с прежним остервенением и жадностью нападали на руку с мясом.

Начались мои приготовления к реквизиту.

Плотник живо выстрогал по моему указанию семиаршинную широкую доску и набил на нее воротца.

Эту доску с воротцами я поставил на две тумбы и положил на одну из тумб корм.

Сначала вороны боялись и близко подойти к аппарату: они забавно наклоняли на бок головки и смотрели то одним глазом, то другим на незнакомые им предметы, но мало-по-малу становились смелее. Как бы хвастаясь и опережая друг друга, они стали слезать к мясу и отлетать от него.

В два дня мои ученицы так освоились, что бегали по доске, кто в ворота, кто на ворота, и быстро съедали уже разбросанный по всей доске корм.