Евгений Вишневский - Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

— Ну нет, ребята, — решительно сказал я, — какой такой Воял. Да и дурачился я тогда, выпивши был... Давайте-ка лучше я по примеру всех великих путешественников назову этот ручей в честь своей супруги — Зоей.

— Ну что же, — сказал Саня, — замечательное название. И звучит неплохо, и для геологии подходяще — Зойская свита. — И здесь же, за праздничным столом, вписал новое название в карту черными чернилами, а потом заполнил все необходимые документы для наречения географического объекта. Так что у моей жены на Колыме теперь есть свой собственный ручей.

Вообще-то в здешних местах большинство рек, озер, гор и долин называли именно геологи, потому что тут первыми шли они, а не топографы, люди более прозаические да к тому же еще и обремененные массой должностных инструкций о том, как именовать вновь открываемые и описываемые объекты. Даже и по названиям видно, что за люди снимали тот или иной лист. Вот, например, на одном листе: ручей Штурмовой, река Тачанка, горы Засада, Победа, Атака. Другой лист: река Кассандра, ручей Одиссей, распадок Аякса. Есть, кроме того, озеро Джека Лондона и озеро Танцующих Хариусов. Словом, много чего есть. И вот теперь ручей Зои.

Но вернемся за наш праздничный стол. После вручения подарков Саня решил сказать торжественный тост. Он встал с кружкой в руке (в кружке было шампанское), пожевал губами, поднял к небу глаза, собираясь с мыслями, потом махнул рукой и сказал:

— Ну, за вас, ребята!

На столе стояли пять кружек, и Юрина в том числе. Во все налили шампанского, причем Кольке вино страшно понравилось (а он, по его словам, пил в первый раз — настораживающий факт!). Из Юриной кружки шампанское выплеснули на ягель возле стола — так принято на Колыме, — пусть выпьет и тот, кого нет с нами, но кто, безусловно, здесь всеми своими помыслами. Колька, незнакомый со здешними обычаями, попробовал было протестовать:

— Зачем же такую прелесть выливать на землю?! Давайте лучше я ее выпью.

— Цыц! — коротко сказал Саня, и Колька заткнулся. Следом с кружкой в руке встал Гена и сказал традиционный колымский тост:

— Чтобы наши дети не боялись паровоза!

— Какого паровоза? — вытаращил глаза Колька.

— Эх, темнота, — потрепал его по голове Гена, — другими словами, чтобы наши дети никогда здесь не жили. На Колыме ведь не бывает паровозов, дети их не знают и, впервые увидев, страшно пугаются, понятно?

— Вон чего! — свистнул Колька. — Тогда понятно.

Шампанское в два тоста мы дружно осилили, а вот коньяк допить до дна так и не удалось: не хватило сил. Да в такой день и напиваться-то никто не хотел. После ужина пили чай с конфетами из сгущенного молока[34], и я читал ребятам свою пьесу-сказку «Жил-был художник», которую закончил накануне. Ребята от души смеялись, и мне это было очень приятно.

8 августа

Сегодня Саня, Гена и Колька ушли в маршрут. В лагере остались мы с Басей. У меня очень трудное задание: испечь хлеб в той печке, что оставили нам наши предшественники.

— Великий Колька Хвост знаешь как делал? — инструктирует меня Саня, собирая свой рюкзак в маршрут. — Печку жарко-прежарко истопит, потом дверцу настежь растворит и ждет, время от времени засовывая внутрь ветку с листьями. Пока листья обугливаются, дверцу закрывать нельзя, но как только они обугливаться перестанут, а будут лишь скручиваться в трубку — хорош! Дальше нужно действовать по-суворовски: быстрота и натиск. Формы с тестом — в печь (они конечно же давно уже готовы); все щели до единой замазать жидкой глиной, чтобы ни капельки тепла не выходило, а дальше остается только ждать — тепла в печке ровно столько, сколько нужно на выпечку хлеба, и ни о чем беспокоиться уже не нужно: хлеб не сгорит. Ну, желаю успеха! — И с этими словами он побежал догонять Гену с Колькой, которые ушли чуть раньше.

Я завел тесто, выставил кастрюлю на самый солнцепек, а сам пошел рубить дрова. Вытопил печь, раскалил ее чуть не докрасна; оставил студиться и стал возиться с тестом. Смазал формы подсолнечным маслом, налил тесто в формы (заполнив их на две трети — остальное даст припек), притащил формы с тестом к печке и, заготовив десяток веток с листьями, стал ждать того самого момента. Поначалу я был нетерпелив и совал ветки в печь через каждые пять минут, так что мне дважды пришлось приносить зеленый материал, из-за чего ободрал я два замечательных куста черемухи. Но наконец вот он — тот самый миг! Я быстро ставлю формы в печь, закрываю ее заслонкой (это большой тонкий кусок песчаника, как раз под размер печи), затыкаю все щели мокрым мхом и замазываю его глиной (все это я уже приготовил заранее). Я полагал, что дальше хлеб будет печься сам собой (так, по крайней мере, говорил Саня). Не тут-то было: уже через десять минут мох начал гореть, а куски глины, которыми я замазал щели, отваливаться. Из печки ударили струйки пара и дыма. Я стал заново замазывать щели (спасибо хоть мокрой глины я приготовил много), но через пять минут все повторилось сначала. Так промучился я полдня, а результат был более чем плачевным: никакого хлеба у меня не получилось — тесто попросту сварилось в формах. Я, спасая продукты и свой престиж, попытался было потом поджарить это мерзкое варево на сковороде, отчего оно стало еще гаже. Пришлось выкинуть его, к вящему удовольствию Баси, которой это ужасное изделие почему-то понравилось. Ешь хоть ты, Бася, не пропадать же добру!

Ребята вернулись из маршрута рано, часов около пяти, и тоже очень расстроились из-за моей неудачи. Но уже вскоре стали дружно утешать меня, объясняя, что первый блин всегда бывает комом.

Чтобы развеять плохое настроение, мы с Геной, взяв ружье и карабин, отправились на Ину, к наледи, намереваясь добыть свежего мяса (вяленое и копченое нам уже порядком надоело). В большую жару, когда в тайге свирепствует комар, возле наледи держится все живое. Теперь комара почти нет (хотя, по уверениям Геологической Дамы, его не должно бы быть вовсе), и наши шансы на успех значительно меньше. Но мы надеемся, что какой-нибудь олешек и забредет туда по старой памяти. (Удивительно, что за целую неделю по долине Мирного не прошел ни один олень.)

И вот она — гигантская наледь. Да, та, что мы видели на Пауке, просто игрушечная льдинка по сравнению с этим огромным ледяным полем площадью в квадратный километр, обрамленным густым кедровым стлаником и частым строем лиственниц. Удивительно, что здесь, на краю вечного, по всей видимости, льда, растительность сочней и гуще, чем у нас, на Мирном, хотя, казалось бы, должно быть все наоборот, поскольку даже сейчас, в жару, веет здесь погребной холодной сыростью. Время от времени слышен оглушительный грохот — это от наледи откалываются огромные куски (жара все-таки делает свое дело). Идем очень осторожно: если такой кусочек упадет на ногу — конец, но мало того, что он начисто раздробит ногу, еще и замерзнешь насмерть, пока товарищ сбегает в лагерь за топором и вырубит тебя изо льда.