Звери в природе - Владимир Моисеевич Смирин

Самец домовой мыши обследует помещение

«Мышиный дом» открыл новые возможности изучения мелких грызунов, позволил по-иному взглянуть на них, поскольку поведение и взаимоотношения зверьков в просторном помещении во многом отличались от того, что мы привыкли наблюдать в тесных клетках, где животные не могут избегать постоянных контактов друг с другом. Наблюдая за мышами и полевками, жившими в нашем доме, я еще раз убедился, что тысячу раз прав был Питер Кроукрофт, утверждая, что в лабораториях мы изучаем прежде всего реакцию зверьков на те условия, в которые мы их помещаем. Поэтому основной вывод, который я делаю из проведенных работ, состоит в том, что для объяснения того, что происходит в природе, надо очень осторожно пользоваться результатами наблюдений за животными, содержащимися в неволе. Казалось бы, в условиях нашего дома, где грызуны могли свободно передвигаться, свободно выбирать убежища, избегать при желании контактов друг с другом, их поведение было близко к естественному. Но нельзя не учитывать и другое. Ведь в каких бы просторных помещениях мы ни содержали зверьков, как бы ни старались имитировать природную обстановку, одно принципиальное отличие «клеточных» условий от естественных мы преодолеть не можем — звери в неволе всегда будут находиться в замкнутом, ограниченном пространстве, и это само по себе не может не иметь для них огромного значения. Очень серьезным надо считать и другое отличие: в лабораториях зверьки живут в условиях полной безопасности со стороны хищников. И опыты с совами подтвердили, что грозящая зверькам опасность заставляет их в корне перестраивать свое поведение, а иногда и характер взаимоотношений.

Агрессивный самец домовой мыши нападает на пришельца

Но не надо впадать в другую крайность и утверждать, что поведение зверьков в неволе всегда и во всем отличается от естественного. Конечно, есть врожденные черты поведения зверьков, проявляющиеся в любой ситуации, и искусство исследователя животных в том и состоит, чтобы выделить действительно общие закономерности и определить, что зависит от тех конкретных условий, в которых находится животное в момент наблюдений.

И последнее, о чем хочется сказать. Наблюдая за зверьками в доме, проводя многие ночные часы лежа на нарах под крышей или сидя на табуретке в самой комнате, я по-новому увидел уже, казалось бы, хорошо знакомых «мышей» и не мог не изменить своего отношения к ним. Теперь они для меня не просто объекты, на которых надо решать те или иные экологические проблемы, а живые существа с определенной, порой достаточно яркой индивидуальностью, партнеры по работе. И именно «мышиный дом» помог мне это почувствовать.

Глава восемнадцатая

Филя

Каждый, кому приходилось держать у себя животных, рано или поздно с ними расстается, и это обратная сторона той радости, которую нам доставляет общение с живым существом. Среди животных, с которыми приходится иметь дело, есть такие, к которым относишься по-особому, и особенно остро чувствуешь потерю, когда лишаешься их. Среди моих зверьков таким был Филя, уссурийская летяга, прожившая у меня пять с половиной лет. Филю привез один из моих друзей-зоологов из заповедника Кедровая падь в Приморье. Зверек был пойман взрослым и прожил у него полгода, там же он был назван Филей за своеобразное «уханье», которое он издавал, когда его тревожили днем в гнезде. Филя был «представлен» мне как самец, и я считал его таковым почти четыре года — до тех пор, пока у меня не появились другие летяги и я не стал думать о получении от них потомства. Только тогда я сам проверил, так ли это, и Филя оказался… самкой. Но пусть простит меня читатель — у меня до сих пор не поворачивается язык называть его в женском роде.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я давно лишился своего Фили — он убежал, но меня долго не оставляла надежда, что зверек жив, что он не попал в лапы к сове или другому хищнику и что мне еще удастся увидеть его проносящимся в сумерках между деревьями. У меня после этого было много летяг, среди них были зверьки удивительной красоты, были совершенно ручные, многие из них родились в моих вольерах, но не было зверька, похожего на Филю. Филя не стал ручным за шесть лет, проведенных в неволе, он остался тем же настоящим диким зверем, каким попал ко мне. И именно в этом была его главная прелесть. Им нельзя было не любоваться, и этот крохотный зверек невольно внушал уважение.

Получил я Филю зимой, и почти год он у меня прожил в московской квартире. Первую неделю я продержал его в небольшой птичьей клетке, внутри которой был фанерный гнездовой домик. Но держать летягу в тесном помещении очень не хотелось — это лишало зверька возможности показать свои главные особенности, а я хотел увидеть и зарисовать по возможности все его характерные позы. В клетке же он или кружился по стенкам и потолку, или грыз прутья решетки, всегда в одном углу. И я решил попробовать выпустить Филю на ночь в комнату. Не без некоторого опасения, плотно закрыв окно и дверь комнаты, я открыл дверцу Филиной клетки. Оставив включенной небольшую настольную лампочку, я лег в постель и оттуда стал наблюдать за летягой. Почти до утра Филя не выходил из клетки и вел себя в ней как обычно, лишь иногда подходил к открытой дверце, но испуганно пятился и принимался снова кружиться или грызть решетку. Под утро я ненадолго задремал, но, как только открыл глаза, увидел картину, которая до сих пор стоит передо мной, как будто это было вчера. Филя сидел посреди комнаты на тускло освещенном полу и медленно озирался. Вся его напряженная поза выражала настороженность. Зверек не только преобразился сам, вся комната вместе с находящимися в ней предметами стала другой, в ней появилась таинственность таежной чащи в лунную ночь. Казалось, стены раздвинулись, а столы и стулья воспринимались, как стволы деревьев.

Пять бессонных ночей подряд провел я после этого, пять неповторимых ночей. Каждая из них была не похожа на предыдущую. Филя изучал свой новый мир, изучал медленно и основательно.

Первые две ночи он много спускался на пол и делал перебежки от одного предмета к другому. Самой интересной была третья ночь. Филя уже изучил свою новую «местность» и начал «работать по специальности» — он же был летягой и должен