Евгений Вишневский - Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

— А сам-то ты где здесь был? — осторожно спросил я. — И кем?

— Служил я здесь, служил, — торопливо ответил мне дед. — В Тоскане да на Зеленом мысу, там мужские лагеря были... В Эльгене служил, в Мылге, там лагеря женские были... Да много народу там сидело, ой много! И политических, и урок...

— А кого больше?

— Больше, пожалуй, все-таки урок. В Эльгене строгий лагерь был, ой строгий, особенно зимой. Минус пятьдесят — пятьдесят пять, обычная вещь, а греться негде... Но я-то их жалел, не всех, конечно, на всех жалости где напасешься, а так, некоторых... Крупы из Магадана им привозил, материи в горошек. У меня в Магадане жена жила, я туда часто ездил. И оттуда привозил...

Далее Евсеич пошел рассказывать о своих интрижках с заключенными дамами. Он сыпал именами, кличками, точными и безжалостными характеристиками. Каждую интрижку он описывал так смачно, с таким множеством подробностей и деталей, что я только диву давался. Ну и память у старика на такие вещи! (Ах, как потом казнил я себя, что сразу же, по горячим следам, придя к себе в лагерь, не записал все эти рассказы с их замечательными подробностями! Выбрал я себе из дедовых рассказов только один — его черед впереди, — остальные же пропали безвозвратно. Увы мне, нерадивому!) Рассказывал Евсеич о какой-то директрисе магазина из Киева с двадцатипятилетним сроком (тогда у многих такие сроки были), о какой-то Люське-чумичке, которая работала кочегаром на локомотиве без колес — местной электростанции («Я же туда ее и пристроил, — самодовольно говорил дед, — работа-то была самая блатная — в тепле»), о Катьке-незабудке, «воровке в законе» и множестве других женщин. А под конец рассказал он об одной политической болгарке:

— Ох и хороша была: высокая, здоровенная, килограммов под восемьдесят, — словом, красавица! Долго я вокруг нее увивался, все думал: как бы мне ее сподручней облапошить? Потому что на улице — зима, холод, что тут сделаешь?! Наконец заманил я ее как-то в засолочный цех. Там по осени капусту и зеленые помидоры квасили — со всей Колымы свозили. А зимой в цехе, конечно, пусто, и чаны стоят здоровенные, полукруглые, в два человеческих роста высотой. Ну, пол там, полати сделаны, все как положено. Холодно, конечно, — не топят, но все же не так, как на улице. Только я к ней полез, только на полати заваливать ее стал, она хвать меня за руку да как бросит через себя (приемчикам, видать, обучалась!) —- и я прямехонько угодил в этот чан. После этого слышу: дверь хлоп — и все тихо. Убежала, значит, сучка. Я кричать — никто не слышит, конечно, а чан скользкий, ледком подернулся, высокий — до края не дотянешься. Двое суток я в этом чане просидел, совсем уж замерзать стал... А чего, и замерз бы насмерть к такой матери, да, спасибо, приятель мой в этот цех бабенку приволок. Я как из чана закричу!.. Он испугался сперва, а потом подал лестницу, а я сам вылезти не могу: закоченел. Пришлось ему меня оттуда вытаскивать. Вот так я чуть-чуть ни за что ни про что не пропал... — Евсеич кончил рассказывать, и я словно бы очнулся.

Прошло часа три, а может, и все четыре. Сгустились сумерки, и я стал собираться домой.

— Ну, а потом, после пятьдесят шестого года, что с тобой стало, Евсеич? — спросил я, уходя. — И что вообще со всеми этими лагерями стало и с заключенными?

— Что стало с лагерями и с зэками, я не знаю. — Евсеич уже ожил и даже встал с постели. — Жинка моя сильно серчала, думала, что я ей изменяю. Так что я еще в пятидесятом в Магадан перебрался и стал там заведовать складом стройматериалов. Здоровенный у меня был склад — сто семьдесят тыщ тонн. А знаешь, что такое стройматериалы на Колыме — золотое дно!

Поздно ночью пришли с обнажения все ребята, мокрые (попали под дождь), но очень довольные: Юра наконец-то убил оленя, молодого телка лет трех-четырех. Кроме того, на блесну он поймал трех здоровенных ленков, одного килограмма на два, двух других — килограмма по полтора, так что рюкзаки у всех троих тяжеленные (Саня с Геной принесли еще и образцы.)

— Устали? — участливо спросил Колька, волоком оттаскивая рюкзаки в складскую палатку.

— Каждый день бы такую усталость! — весело усмехнулся Гена.

Юра весел, возбужден удачей, рассказывает мне:

— Амун это, а не карабин. Я ведь уже третьего дня одного оленя из-за него упустил. Мушка черт-те куда сбита. С упора бил, метров на сто — сто пятьдесят — и все мимо, так и ушел тогда олешек. Это уже я потом догадался: снял с себя штормовку, на сук повесил и пристрелял в нее карабин. Сбил мушку в другую сторону, сколько можно было, да еще опережение вычислил. Противно, правда, эдак-то охотиться: в пустое место целишь, а не в зверя. Я и этого оленя клал — семь патронов истратил. Двумя первыми рога ему пообломал, третьим — нижнюю челюсть вместе с языком отшиб и только четвертым в брюхо угодил. Нет, с таким карабином я на медведя не пойду. Только с жаканом.

Вечером по случаю почина в охоте Саня налил всем (кроме Кольки, разумеется) по стопочке разбавленного спирта.

Уже поздно ночью к нам в канаву опять заплыли два ленка (видимо, они же, вчерашние). Юра взял свою блесну и в две минуты выловил обоих.

11 июля

Мы с Юрой ушли к Евсеичу печь хлеб, а ребята остались хозяйничать в лагере. Кольке дано ответственное задание (которое единожды он уже с треском провалил) — в тени вывесить вялиться оленье мясо. Прежде чем коптить, его надо слегка подвялить до образования тонкой корочки, иначе дым, смешавшись с сырой плотью, даст сажу и никакого копчения не получится.

В маленьком полотняном мешочке я несу Евсеичу гонорар — граммов сто пятьдесят спирту и килограмма два картошки.

Узнав про спирт, Евсеич обрадовался, засуетился, и дело у нас пошло ходко. С Юрой произошла интересная метаморфоза: пока мы брали мясо у Евсеича, пока сам Юра никакого зверя не добыл, он на деда глядел с ненавистью, называл его Бандерой, старым вохром и всякими обидными словами. Теперь же, когда у Евсеича своего мяса нету и он вынужден одалживаться у нас, Юра к старику вмиг подобрел, хлопает его по плечу, шутит с ним, рассказывает всякие охотничьи байки, обсуждает охотничьи дела и заботы. Да, страшная, оказывается, штука — охотничья ревность.

Опять залаяла Сильва: наверное, где-то рядом ходит медведь. Начинается противный затяжной мелкий дождик (ветер снова принес с моря тучи), и перед дождем, видать, особенно остро вдоль долины наносит тухлятиной. Хочется медведю тухлятинки, но после вчерашних выстрелов подойти к лагерю он боится. Складываем хлеб в рюкзаки и под дождем несем его к себе в лагерь. Через заметно вздувшуюся Инынью (в сапогах ее уже не перейти) нас вместе с Евсеичем (он пришел к нам взять мяса) переправляет в надувной лодке Саня. Юра очень доволен: весел, шутит, подначивает деда и отваливает ему три огромных, прекрасных куска.