Евгений Вишневский - Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

Евсеич самодовольно пригладил седой ежик и зачем-то похлопал себя по животу.

— Ага, прилетит к нам, значит, баба. А их на базе никого, вот я ею и займусь вплотную. Старый конь борозды не испортит!

— Может, и не испортит, — усмехнулся Гена, — да мелко вспашет. Уж молчал бы ты, Евсеич, тоже мне конь нашелся!

Вечером к нам в лагерь вернулся Колька. Завтра вместо него к Сане на выселки уйдет Гена.

Поздно вечером, когда мы с Геной в кают-компании играли в шахматы, к нам ворвался Колька и закричал свистящим шепотом, словно боялся спугнуть дичь:

— Там ленки!

И действительно, в узкой протоке возле наших палаток ходят два здоровенных ленка. Колька схватил спиннинг и стал бросать его в воду, зацепляя по дороге кусты и деревья. Ничего конечно же не поймал, а только спугнул замечательных рыб.

10 июля

С утра Гена ушел на выселки, а мы с Колькой стали хозяйничать. Дует такой свирепый холодный ветер, что наши палатки прямо-таки трещат — как бы их не сорвало. О комарах, конечно, не может быть и речи.

На той стороне реки появился Евсеич с карабином за плечами и в коротких сапогах (значит, переправляться к нам не собирается).

— Эй, тезка, здорово! — кричит он мне (Евсеич называет меня тезкой потому, что мы с ним занимаем в наших отрядах одинаковые должности — завхозов, — а никакого объединяющего слова, кроме вот этого — «тезка», — он придумать не может), — нет ли у вас порошка какого-нибудь от головы. Я, черт его душу, прошлую-то ночь не спал — три выпечки делал. Нынче ночью уснул, слышу: Сильва лает. Сроду она не лаяла, я и голоса-то у нее не знал, сперва подумал даже, что это ваша Баська брешет, в одних трусах вышел, гляжу: медведь. Метрах в двадцати стоит и озирается. А темно, даже и мушки не видать... Я карабин из палатки высунул, так, наобум, просто вдоль ствола, вдарил, гляжу: не видать никакого движения... Неужели, думаю, первым выстрелом наповал уложил, вот это, думаю, удача!.. Нож взял, карабин на всякий случай... Подхожу с опаской, конечно, гляжу: а там ложбинка маленькая, в сторону тайги... Он по ней, видать, и врезал. И, что обидно, ни крови, ни шерсти не видно. Все, думаю, теперь-то уж его, медведя, сюда и калачом не заманишь!.. Каюра Витьку бужу — ему ночью с лошадьми выходить надо, чтобы в лагерь на Лесную засветло добраться, — лошадей вьючить стали, волнуются лошади, храпят. Что за черт, думаем, а он, оказывается, опять тут! Ну, мы с Витькой и залегли (у него тоже с собой карабин), я — у печки, а Витька — за поленницей. Я и говорю Витьке-то: «Ты его ближе подпускай, ближе, чтобы уже вдарить наверняка. Нас ведь двое, не так боязно подпускать его, в случае чего, один другого подстрахует. Пусть он на открытое место выйдет, чтобы мушку было видно как следует». А медведь здоровенный, на ногах высоких, матерый, идет вразвалочку, что твой гусар! У нас ведь на косе напротив лагеря пол-оленя брошено. Мясо на жаре протухло, вот запах по долине и несет. А миша на тухлятинку-то, известно, падок... Так красиво шел. Витька не удержался да как вдарит раньше времени, тоже, считай, наугад. Медведь завертелся на месте волчком. Витька вскочил из-за поленницы: «Ура!» А кого там «ура»... Медведь вдруг вертеться кончил да как припустит в гору! Мы потом посмотрели: ни крови, ни шерсти — один понос (слыхал про «медвежью болезнь»?)... Ах ты, растуды твою не так! Ведь сам приходил, сам! И желчь принес, и сало!.. А потом какой уж там сон... Вот и не могу нынче — голова раскалывается, и все тут...

Этот монолог, полный страсти, Евсеич произнес с другого берега реки, я же выслушал его из нашего лагеря (дед легко перекрывал своим басом шум горной реки Иныньи и расстояние метров тридцать).

— Ладно, Евсеич, — крикнул я, — погоди там, чего-нибудь поищу тебе от головы! — И я отправился копаться в наших медикаментах, а дед уселся на камень и стал терпеливо ждать. (Может, это было и неучтиво с моей стороны — оставить его, больного, на том берегу, но возиться с резиновой лодкой или тем паче переносить деда на спине — а это центнер с гаком — мне страсть как не хотелось.)

Перебрал всю нашу аптечку: чего тут только нет! И все лекарства с иностранными названиями, а что от головы, что от живота, что от насморка — поди узнай! Вернулся на берег и признался в своей медицинской несостоятельности.

— А, ничего, — махнул рукой Евсеич, — неси их всех сюда. Я каждой по паре приму — какое-нибудь да поможет.

Я надел болотные сапоги и приволок деду всю нашу обширную аптечку. Он высыпал себе в горсть таблеток и порошков, по паре каждого наименования, все это разом отправил в рот, запил водой из Иныньи и, почесав темя, сказал:

— Конечно, мне бы сейчас стопка лучше всякого лекарства помогла, но и на этом спасибо. — И побрел к себе в лагерь.

После обеда я устроил ревизию всем нашим припасам и продуктам. Выяснилось, что у нас осталось всего две с половиной буханки хлеба. Пора думать о новой выпечке, и я отправился в лагерь к соседям.

Евсеич лежит в своем пологе чуть живой — доконали его таблетки и порошки. Сегодня конечно же ни о какой выпечке не может быть и речи. Перед Евсеичем на столе стоит огромный противень яичницы из яичного порошка. В палатке, несмотря на сильный ветер, дующий вдоль реки, полно комаров и паутов. Я выгреб из печки немного горячих углей и бросил их на земляной пол. Палатка наполнилась дымом, и комары с паутами сразу же пропали.

— Ты ешь, ешь, — слабым голосом угощает меня дед, — и чай там на печке горячий, наливай!

— Спасибо, Евсеич, — отказываюсь я, — только что отобедал.

— Ну, тогда посиди просто так, я с тобой разговаривать буду, — просит он, — мне от разговоров легчает, а так — хоть помирай! Врачи, мать их душу, ты такие порошки людям делай, чтобы от них легчало, а они вон чего!.. Видал, какое мне облегчение сделалось — помираю! Ну, хочешь, я тебе про прежние времена рассказывать буду?.. Про Дальстрой расскажу, про лагеря здешние... Я ведь тут все прошел: огонь, воду и медные трубы...

— Ну, давай, рассказывай, — согласился я, — раз тебе от этого лучше. Да и мне интересно.

— Да-а, — слабым голосом начал дед, — Дальстрой — это такая сила была в прежние времена, ого-го! На моем веку знаешь сколько дальстроевских начальников сменилось?! Но из всех самый серьезный был — Петренко. Он один здесь, на Колыме, своей смертью помер. А другие... Тут ведь, как на войне, было, даже еще строже... Тут уж если снимали, то со всех постов разом и подъемные — девять грамм.

— А сам-то ты где здесь был? — осторожно спросил я. — И кем?

— Служил я здесь, служил, — торопливо ответил мне дед. — В Тоскане да на Зеленом мысу, там мужские лагеря были... В Эльгене служил, в Мылге, там лагеря женские были... Да много народу там сидело, ой много! И политических, и урок...