Лесные сказки - Эдуард Юрьевич Шим

сельсовет на нее заявлю — пусть не занимается вредной агитацией!

Хоть Лене и очень хотелось посмеяться над Петькой, она все же промолчала.

Вскоре показались впереди и Старые лужки. Донесся рокот комбайна, идущего по хлебному полю. Блеснули его огни.

И тут Петька остановился и хлопнул себя по затылку.

— Лена, — сказал он отчаянно, — а ведь я чугунок-то с картошкой забыл! Оставил его на Шашковой поляне… Ты погоди меня, я мигом сбегаю, принесу!

Лена, улыбаясь, посмотрела на Петьку. Он отвел глаза.

— Как же ты пойдешь на поляну? Один?!

— А чего?

— Да ведь там же «появление» является!

— Ну тебя, — басом сказал Петька. — Принялась дразниться…

Он еще хотел что-то добавить, но повернулся и пошагал назад.

Пятерки

Утром первого сентября мы с Петькой и другие наши ребята шли в школу.

Дед Матвей выглянул из калитки и позвал Петьку:

— Ну-ка, ступай сюда. Бери подарок!

И протянул корзинку большущих яблок.

Петька сказал деду спасибо, а яблоками оделил всех ребят. Только хотел Петька откусить кусочек, как вдруг видит, что на красном яблочном боку стоит цифра «5».

Да тут и мы закричали:

— У меня на яблоке пятерка!

— И у меня!

— У меня тоже…

У всех яблоки оказались помеченными. Не нарисована цифра, не накрашена. Просто кожура у яблока двухцветная: весь бок красный, а пятерка — белая.

Петька усмехнулся:

— Это дед нам всем наказывает, чтоб мы на пятерки учились!

И всю дорогу до школы говорили мы об этой дедовой хитрости. Оказывается, пока яблоки висели на ветках, дед на каждое прилепил бумажную цифру. Под солнечными лучами краснел яблочный бок, а под бумагой кожура оставалась светлой. Так и вышло, что солнышко поставило отметки на всех яблоках.

Ну, надо было деду отвечать…

Через неделю мы с Петькой пришли к нему. Положили на стол свои дневники. Дед поглядел — а в дневниках тоже отметки. Только не такие, как на яблоках.

Лист — белый, а пятерки красные.

Неслышные голоса

Прибежал ко мне Петька и говорит:

— Пошли на Лысые Кочки! Я там барсучью нору отыскал. Вечером и самих барсуков увидеть можно…

Лысые Кочки — это вырубка, не очень далеко от деревни. Ягод там всяких видимо-невидимо! И поэтому никак туда быстро не дойдешь. Под ногами ягоды похрустывают — разве не поклонишься?

Кисточку брусники — в рот, лапку костяники — в рот, а время-то летит… Пока мы с Петькой кланялись, солнце на закат повернуло.

Я-то ведь не знаю, где нора находится. Собираю бруснику, с кочки на кочку перелезаю. Потом поднял голову — нет Петьки!

А он около кустов животом в мох шлепнулся, глаза испуганные, машет — «ложись!».

Я — тоже в мох. Даже ягоды забыл проглотить. Так с полным ртом и ползу.

Подобрались к овражку, заглянули.

А там вот что.

На песчаном холмике, в тени, сидит барсучиха-мать. Неподвижно сидит и только передней короткой лапой комара отгоняет.

А поближе, шагах в десяти от нас, бегают по склону овражка два барсучонка.

Так близко, что я боюсь ягоды проглотить: а ну, как чавкнешь? Убегут!

Лучше уж потерпеть.

Смешные барсучата. Вроде и не толстые, а очень неуклюжие. С морской походкой.

Вот сбежал один вниз по склону, а обратно и не залезть никак — еловые иголки под лапами скользят. Чуть заберется повыше — и съезжает обратно.

Видно, когтями еще как следует работать не научился. Пыхтел, пыхтел — надоело.

Повернулся и побежал прочь от горушки.

Тут мать голову подняла и поглядела ему вслед.

Ни звука не произнесла, а только поглядела.

Остановился сразу барсучонок. Обернулся — и вспять.

Мы с Петькой друг друга локтями толкнули. Как это у нее получилось?!

Потом видим — и второго барсучонка так же вернула мамаша. Ни звука, а он послушался!

А под конец и совсем удивила. Поглядела на одного сынка, который спать улегся, — тотчас встал сынок. Поглядела на второго, который корень выкапывал, — бросил тот корень. Подбежали оба сынка к мамаше; она их обнюхала, лизнула. И все трое по дну овражка потопали в кусты.

Я поскорей ягоды проглотил, спрашиваю Петьку:

— Слышал что-нибудь?

— Н-нет…

— А как же она их звала?! Видал ведь: сначала подала приказ «назад!» — и барсучонок послушался.

— Да, да! А после сказала: «Пора домой!» — и тоже послушались… Что же она — неслышным голосом командует?!

Странно.

Идем мы обратно и в затылках скребем — что за чудеса? И тут с нами тоже будто чудо произошло. Мы ведь шагали молча. Ни звука.

Да вдруг переглянулись и сказали слово в слово:

— А ведь дознаемся, в чем дело!

И повторили:

— Дознаемся!

Цветной венок

I

Очень люблю радугу — радости чудесную дугу.

Цветными воротами перекинется она над землей, засверкает, заблестит — залюбуешься! Только вот всегда радуга далеко-далеко. Сколько ни иди, как ни спеши, все равно близко не подойдешь, рукой не дотронешься.

Я так и называл ее — «далекое чудо».

И вдруг увидел радугу у себя в палисаднике.

От ночного дождя разлилась между грядами голубая лужа. В ней купались скворцы. Для них лужа большая, как озеро. Забрались они бесстрашно в середину, грудью падают на воду, крапчатыми крыльями взбивают ее, привзлетывают… Брызги над лужей — фонтаном!

И так скворцы отчаянно трещат, что сразу можно понять: ух какое это удовольствие — утреннее купанье!..

И вдруг над веселыми скворцами, над голубой лужей зажглась в брызгах крошечная радужка. Будто осколочек от настоящей, большой радуги. И горит-переливается семицветным огнем…

Прямо вот здесь, близко-близко. Рукой подать!

Я руку протянул.

Вспорхнули скворцы. Брызги осыпались, цвета погасли.

Выскользнула из моих рук радужка…

А мне-то все равно радостно. «Вот ведь, — говорю себе, — как бывает! Думаешь — чудеса далеко, не дойти к ним, не доехать… А они тут. Рядом».

II

Кроты по ночам хозяйничали на лесной поляне и всю ее изрыли. Насыпали холмики, напахали борозды. Даже трудно стало человеку ходить. Вязнешь, будто в настоящей пашне.

Дождик спрыснул кротовую пахоту, солнце ее нагрело. Кто же примется за посев?

Елки, стоявшие вокруг поляны, растопорщили чешуйки у своих спелых, до хруста высушенных шишек. И полетели вниз на желтых парашютиках легкие семена. Иных ветром с поляны унесло, иные в траве запутались. Но