Леонид Кокоулин - Затески к дому своему

От окна рассеивался тусклый, но вполне доступный свет, придавая зимовью таинственность.

– Бойницы-то и забыли сделать… как оборонять.

– От кого? – раскладывая из мешка съестные припасы, спросил Анисим.

– От набегов, от кочевников, от бе… – заикнулся Гриша.

– Договаривай, – Анисим подвесил к матице узелок с мукой.

– Не хотел я, папань, про белых…

– Да чего там, ряди, суди, воюй.

– Чего судить-то?

– А ты не собираешься судить тех, кто порушил землю нашу, надругался над ни в чем не повинными отцами и дедами нашими, тружениками?

– Кто надругался-то? – вскинулся Гриша. – Скажи.

Анисим и сам не знал, именно кто.

– Скажу одно, сын, народ бы наш сам никогда не додумался да и не дошел до такого братоубийства. Такой раззор совершить, уму непостижимо… И будет до тех пор кровоточить, пока суд праведный не свершится.

Анисим искал душевной опоры и находил ее только в молитве, а душа жадно просила осознанной справедливости и ответа на вопрос. Кому? Зачем нужны были такие страдания?

Гриша лежал, сцепив руки за головой, перед глазами плыл тихий задумчивый лес. И вот лес начал раздвигаться, и уже не лес, а ровное поле, и всадники, скачущие на разъяренных конях с пиками наперевес. Сверкают на солнце мечи и щиты. Гриша припал к бойнице в ожидании врага. Слышит, как под копытами коней земля дрожит. И он, готовый встретить врага, оглянулся и увидел отца, деда Федора и прадеда Аверьяна в блестящих шлемах и стальных кольчугах. Они стояли с пиками на изготовку. Грише не страшно. Свои здесь. Прадед Аверьян узнал Гришу, одобряюще подмигнул ему, и шрам у прадеда над левой бровью полез под шлем. Гриша уверен: крепость врагу не взять… И только конница приблизилась и копья скрестились, как…

– Григорий, – Анисим подергал за ногу сына, – молоко остынет, малосольный ленок… давай к столу…

Гриша открыл глаза.

– Папань, у деда Аверьяна был шрам над бровью? – свесив с нар ноги, спросил Гриша.

Анисим занес над кружками котелок, но задержал руку.

– Привиделось, что ли?

– Такой, вывернутый красный рубец.

– Верно. – И задумался Анисим. Он не помнил, чтобы когда-то рассказывал. Про бороду говорил, а о шраме не сказывал. – Чего еще видел? – спросил Анисим и подумал: значит, есть связь, а иначе, как объяснить? Обличье передается, значит, память может вызывать и никогда невиденное…

– Он мне еще подмигнул, – рассказывал Гриша. – Узнал он меня. И дед Федор был, и ты, папань…

– Покойники к непогоде, а вот я… – задумался Анисим. – Напекем блинов да помянем родителей.

Анисим разлил молоко в кружки.

– Придвигайся.

Но о чем бы ни говорили, Гришин сон не шел из головы Анисима. Он вспомнил, как ему однажды прабабка, которую он никогда не видел, явилась во сне. Сон рассказал деду Аверьяну.

– Ну и как ты ее видел, Аниська?

– Как тебя. В платке домиком и с бородавкой над бровью.

– Она, – подтвердил дед Аверьян. – А потом?

– Мы с тобой были. Она взяла тебя за руку и увела в лес, меня оставила, мне стало жутко.

– Так, говоришь, меня увела, – переспросил дед Аверьян. – Стало быть, скоро отойду.

А вскоре и в самом деле дед Аверьян помер.

Анисим пил горячее молоко, и рука его заметно дрожала.

– Что-то знобит, – пожаловался Анисим.

– И у меня в голове шумит… – отложил Гриша сухарь.

– Рази камень угарный, – развернулся на скамейке Анисим и подержал руку над каменкой. – Просквозить, так негде вроде. – Анисим взял со стола котелок и вышел на улицу, а Гриша переметнулся на нары досматривать сон. Анисим вернулся, стряхнул у порога снег.

– Вовремя мы управились, Григорий, – повеселевшим голосом сказал Анисим. – Зима-то всерьез поселилась. Однако надо за лыжи приниматься…

– Надо, однако, – отозвался Гриша.

Котелок на каменке зашипел, пахнуло талой водой.

– Ты бы сбегал, сынок, посмотрел на заездок, пока не задавило снегом, – разделывая на посол рыбу, попросил Анисим.

Гриша спустился с нар и за шапку.

– Да ты как следует оденься, подпояшься. – Анисим встряхнул в приоткрытую дверь мешок и сунул его Грише. – Если что – крикнешь.

В мутной тиши стояли опухшие от снега деревья. Затаилась и речка. Гриша постоял, послушал и побежал к своему мосту. У запруды он его не увидел. Екнуло сердце: «Куда девался мост?» Посмотрел на лоток, лапник чернел под снегом. «Угу, сколько навалило!» – Гриша сгреб ногой снег, поднял ветки и сразу увидел рыбьи хвосты. Он выбирал из лотка ленков, хариусов, выкидывал их в снег и не чувствовал, как бывало раньше с удочкой, азарта. Как бы и не рыбалка вовсе. Рыба билась у его ног, коченела, изогнув хвосты Гриша подобрался к заездку, расчистил лед и припал к нему, высматривая дно, и увидел у самого входа в лоток крупного тайменя. «Ах ты!» – как током прошило волнение, и зашлось, подкатило горячее под самое горло. В азарте Гриша сорвал с головы шапку, но вспомнил, что ни крючка, ни лески при нем нет. Не шевельнув плавником, таймень словно тень сошел на глубину. Гриша еще посидел на льду, не стряхивая снега с головы, надел шапку, накрыл лапником лоток, сбросил в мешок рыбу и поволок к зимовью, слабо угадывая свой след.

– Папань, – с дороги крикнул Гриша, – крючок ковать надо! – Подошел и увидел, что отец снова что-то тесал. – Чего это строить взялся?

– Лестницу. Трубу закрывать. А тебя с уловом…

– Ты знаешь какая там рыбина?! – все еще не мог успокоиться Гриша.

– Знаю, – спокойно сказал Анисим. – А это чем не рыба, – кивнул он на мешок.

– Да-а… – обиженно протянул Гриша. – Вот там рыба.

– Ну-ка посчитай на нашем численнике, сколько мы тут ден, – стараясь отвлечь Гришу, попросил Анисим.

– Двенадцать, папань, – посчитав на стволе дерева зарубки, выкрикнул Гриша.

– Значит, две недели, а как один день… Летит время. Лыжи пора вострить.

– А лыж-то и нет. Белку не поймали.

– За белкой дело не станет. Сама в руки просится. Ты видел, что она с орехами вытворяет?

Гриша удивленно взглянул на отца.

– Не видел, так сходи, сходи погляди…

За шалашом под раскидистой пихтой был склад шишки. Гриша поднырнул под плотно нависшие до самой земли заснеженные ветки. Под пихтой было сумеречно. Не только снег, но и свет слабо проникал. Гриша присмотрелся, куча шишек была разворошена. «Видать, не один зверек трудился, – подумал Гриша. – Сколько шишек распустили».

Гриша поднял несколько недовыщелушенных шишек, сложил в полу фуфайки и принес показать отцу.

– Видал? Если не изловить, оставят без орехов.

– Свое берут, – спокойно сказал Анисим, примеряя к стенке лестницу. – Это мы у них тащим. А то, что в шишке осталось, – пустой орех.