Леонид Кокоулин - Затески к дому своему

Он кряхтя поднялся и пошел на берег встречать Гришу.

Ужинали холодной отварной рыбой с горячим душистым кедровым молоком. Кругом стояла тугая непроницаемая тишина. Даже костер притих, словно все враз снялись и откочевали в неизвестном направлении – так бывает перед бурей. Поели, посидели и снова как будто на свет народились. Анисим встал от костра.

– День да ночь сутки прочь, – тюкнул он топором на своем численнике.

– А чего, папаня, печь ковать – не в иголку вдевать… – перемывая посуду, срифмовал Гриша.

– Не терпится? – было взялся за орехи Анисим.

– А чего тянуть, раз глину добыли.

– Не возражаю, Григорий, – сразу согласился Анисим. – Знаю способ, как сбить в зимовье стынь.

– Ну вот и давай, – поддержал Гриша.

Анисим с Гришей принесли камни, нагрели их на костре и на лопате, как хлеб сажают в печь, сложили под нары и дверь закрыли. Камни в темноте малиново светились и тихонько потрескивали, словно жаловались.

– Как у кита в брюхе, но ты у нас по электрической части, Григорий, знаток, – из темноты сказал Анисим, – включай свет…

– Счас, побудь маленько. – Гриша хлопнул дверью. Через несколько минут он явился.

– Чиркай спичку, папань.

Анисим зажег. Гриша подставил коптилку, из кружки выглядывал смоченный рыбьим жиром фитиль.

– Мы всегда рыбий жир жгли, – пояснил Гриша и поставил свой светильник на стол.

– Можно жить, – сказал Анисим, – а я, признаться, маялся, а, оказывается, проще пареной репы. Тогда я пошел разводить глину.

Анисим принес котелок горячей воды. Они выкопали на полу приямок и, подливая из котелка Воды, в этом приямке замесили глину.

Маленькая и большая тени метались по стенам. Гриша подавал глину, а Анисим клал камни. Примерит камень, мазнет глиной и тогда уж в стенку кладет, да еще обстучит, послушает, как тот камень отзовется. Если бухтит, то ищет ему другое место.

Печь подрастала, а в коптилку приходилось подливать и подливать жир.

– Была бы чугунная плита, накрыли бы – и свод готов, – вывел Анисим стенки и задумался…

– А глина на что?.. – торопит Гриша.

– Глина для печника, что для плотника мох… ни клин, ни мох – плотник бы сдох… Вот я тебе что скажу, Григорий. Надо из дерева сделать свод и обложить камнем…

– Ну и что, ты, папаня, говоришь – сгорит твое дерево и обвалится печка…

– Вот тут-то ты и не угадал… Глина как раз и выручит нас. Свод обгорит, а глина превратится в кирпич…

– Давай попробуем, – неуверенно согласился Гриша.

Отпилили по размеру каменки чурку. Анисим расколол ее на две половинки, обтесал и накрыл топку печки половинкой, горбом кверху.

– Была бы труба, хоть сейчас затопляй.

– Не радуйся, папань, еще неизвестно…

– Известно, известно, – подгоняет камень в свод Анисим. И словно поросенка оглаживает. Обмакнет руку в глину и опять оглаживает свод.

Гриша видит – печь на загляденье получается, такую хоть в горницу поставь… А вот как топиться будет – это еще посмотреть надо.

– Ах ты, жаль, плитки нету на трубу, – сокрушается Анисим, – а то бы затопили.

И все равно Грише хорошо, что отец в настроении, и ему уже не так важно, как будет топиться печь, вернее, нет сомнения, что будет хорошо. Зимовье стало выстывать. Гриша поднырнул под нары, пощупал камни – остыли: рука терпит.

– Был бы месяц поболе да поярче светил, сбегали бы за плиткой, – серьезно говорит Анисим, споласкивая из котелка руки. – Посидим маленько у костра, да спать. – Анисим задул коптилку, и сразу в зимовье – хоть глаза выколи. Немного постояли, окно проглянуло, остро запахло рыбьим жиром.

Анисим с протяжным скрипом открыл дверь, и в лицо пахнуло морозной свежестью. Он завернул за угол зимовья, а Гриша побежал к костру. Костер прогорел, тлели остатки лиственничных комлей. Гриша выбрал потоньше на растопку полешки, повертел головой, нигде нет месяца. Положил на угли поленья, они стрельчато затрещали, будто их раздирали, едко задымили и пыхнули огнем, не пугая темноту.

Подошел Анисим.

– И дремать уж некогда. Ты, Гриша, полежи, пока я сотворю завтрак, – топыря над огнем большие узловатые руки, предложил Анисим.

И просить не надо, пригрелся работник – и клюет носом.

Анисим сходил на речку, проверил заездок, принес свежей рыбы. И задумался: «Что же готовить? Уху приставлять – посуду займу, молоко не в чем развести, Гриша любит молоко, да и сам не откажусь».

Анисим настроил на рожень ленка и хариуса. Подживил костер. Укрыл Грише теневой бок своей фуфайкой, а сам присел у костра. И молоко «надоил», и рожень довел. Только подумал Гришу будить, а он уже прыгает на одной ноге, бродень натягивает.

– Думал, не добужусь.

– Я хоть когда проснусь, если молоком пахнет, – заглянул Гриша в котелок.

– Остыло, так погрей.

– Холодное молоко с горячей рыбой не подерутся, – сел за стол Гриша.

– Золотого или серебряного? В правой или в левой?

– В правой!

– Угадал, – Анисим положил перед Гришей хариуса с золотистой корочкой.

– Могу отполовинить, – обжигая руки, Гриша разломил хариуса и большую часть положил отцу.

– Так. Чем крыть? Козырем?.. – Анисим сверху Гришиного хариуса положил фунта на два кус своего ленка.

– У меня нет козырей.

– Принимай.

Гриша подволок по столу к себе рыбу и захрустел зажаристой корочкой.

– Я думаю, Григорий, – начал Анисим, когда подросла на столе горка из рыбьих костей, – тебе придется остаться в зимовье и заняться по хозяйству.

Гриша отставил рыбью голову и поднял на отца глаза.

– Подбить мох, добыть лапника на перину… а я тем временем сбегаю за плиткой.

– А чего лапник добывать, вот он – бери, – раскинул Гриша руки, будто хотел обнять развесистую пихту.

– Пока ободняет, я немножко покемарю, – повернул разговор Анисим.

– Поспи, – разрешил Гриша, – а то тень наводишь…

Анисиму и сказать нечего. Похэкал в кулак, и все. В шалаш он не полез, посидел на чурке у костра, свесив на острые колени голову.

Гриша нарубил, натаскал к зимовью лапник, подошел к костру попить молока, чуть звякнул дужкой, а Анисим уж голову поднял. Глаза невидящие, мутные.

– Спи, спи, папань…

Анисим вскочил, встряхнулся, глаза просветлели, серые, с большими черными точками. Он пытался присесть, размять ноги, но не сумел, только потоптался.

– Так побежали?

– Вот котомки, – кивнул Гриша на сук.

– Ага, – сдернул свою Анисим и тут же накинул ее на плечи. – Со сна всегда знобит.

Гриша это хорошо знал, охватил свою котомку, побежал к речке.

– Догоняй, папань!..

По набитой тропе легче идти, податливее, только бродни пришепетывают: вшик, вшик – о затвердевшую за ночь кромку снега.