На лесных тропинках - Ефим Григорьевич Твердов

Бугристые сопки, поросшие ровным сосняком, отделяли большое Онего от Кобыльего, выставив вперед три мыска, и они, будто часовые, сбежав к серой гальке, берегли покой. Перед мысами — полукруглые обрывы, сплошь переплетенные сухожильными корневищами сосен.

Сосновые боры, озера, заливные луга, цветущая черемуха, белые березы с опущенными зелеными ресницами, небольшой, но уютный домик рыбака у Кобыльего, протоки малые и большие, то вбегающие, то выбегающие из Онего — все это малости, а не главное, о чем мне хочется рассказать. Может быть, я неправ? Может быть, все это и есть главное? Много я встречал и провожал весен на берегах озер и рек, и каждая из них была непохожа на предыдущую. Прошлогодняя весна открылась звучной песней с веселым танцем журавлей и была холодна, что первый ледок. А эта? В ней свое, доброе тепло, которое она и раздаривает вокруг для того, чтобы скорей созрели живительные соки. В этой весне свои напевы, и я впервые услышал голос ночного соловья. В черемушнике он запел. Как запел!

4

От устья Мегры до Кобыльего озера четыре километра. Четыре километра красоты, от которой трудно отвести глаза. С высокого бугра видна деревенька Усть-Мегра Онежская — это база рыбаков. На ровном плато, прилизанном волнами, на языке, высунутом из реки Мегры и Онего, люди давно построили себе деревянные домики, ладные и просторные, жили в них, пахали поблизости неширокие поля, косили заливные луга, а главное ловили рыбу, много ловили. Ловушки у них были разные: корекод, гавра, тонкие сети и продольники, мережи и массельги, мутники и невода. Ловили сига и палью, лосося и форель, судака и щуку, леща и язя, корюшку и ряпушку, налима и даже стерлядь.

Сейчас на месте Мегры Онежской остались три домика и склады рыбзавода. В одном домике живет старый охотник, бакенщик Василий, или дедушка Вася, как его величают рыбаки, наезжающие по выходным из Вытегры. В другом домике — рыбацкий бригадир Терентий, а в третьем — кладовщик рыбзавода. Люди живут, не ощущают одиночества, поют песни, детишек нянчат, и с малолетства приучают их к воде. Я впервые этой весной попал у Онежского «Лукоморья» в рай земной, но не в сказке, а наяву, и без всяких домыслов и преувеличений. Я по-новому увидел неоглядный мир природы, хранящий в себе большой покой, несказанную радость и вольную мятежность.

5

В прошлом году на рыбалке подле Онего, в одной из проток Кобыльего, мы сидели с Григорием Ефимовичем и выуживали из протоки крупных горбатых окуней.

Вокруг было тихо, ни всплесков, ни волн, и нам казалось, что чистое без помаринок небо не обещает в скором времени ветра. Но мы ошиблись. Неожиданно поднялся ветер, да такой, что нашу лодчонку сорвало с якорей и бросило в густой тростник. Кое-как мы пробрались через тростник к берегу, вышли на бугор, спустились на мыс, и во всем буйстве увидели Онего. Оно дышало, вздымая свою могучую грудь выше сосновых борков. Волна кидалась к берегу и с шумом перекатывала камни, полируя их своим широким языком. Я не мог устоять на гальке, боясь, что прибой омоет меня, отошел и стал смотреть вдаль. Кроме белых гребней волн, я ничего не видел, но слышал, как Онего в ярости катит валы, и они поют величаво и грозно.

— Вот вам и песня, — подойдя ко мне, проговорил Григорий Ефимович. — Такую песню любо послушать, вековую, древнюю. Какая в ней силища!

А песня все ширилась и ширилась. Она доходила до нашего валуна, где мы сидели, с накатом волн. Над расшумевшейся водой неистово кричали чайки.

Подошел Терентий. Он весь вымок, с одежды стекала вода.

— Ты откуда, парень? — спросил его Григорий Ефимович.

Сбрасывая с плеч ватник, Терентий улыбнулся:

— Оттуда, — кивнул он на озеро.

— А лодка?

— А лодка где-то ныряет. Ништо, поныряет, да к берегу Онего пригонит, с пустой лодкой играть не будет.

И снова Терентий поведал нам о буйстве Онего:

— Тогда я еще юнцом был, но повадки озера уже знал. Отец заболел, вот я и выехал осматривать ловушки. Далеко, наверное, километров с десяток от берега. Когда выезжал, то Онего было спокойно. Думаю, все будет в порядке. Возьму из сеток рыбицу, вернусь с уловом…

До сеток оставалось не более километра, уже были видны отцовские приметины, и ни с того ни с сего забушевало Онего. Я смотрел на небо и видел, как черная туча падала прямо на воды. Поднялись волны, и мой карбас стало кидать из стороны в сторону, да так, что я еле успевал поворачивать его навстречу волне. Кое-как догреб до сеток. Ноги расставил пошире и начал выбирать сеть прямо в карбас. В ячеях полным-полно насовалось рыбы: крупные судаки, язи, лещи, даже форелины и лосось. Сетку выбрал в лодку, а впереди еще пять. Как назло ветер не утихал. Волна била в корму. Потеряв счет времени, весь мокрый, я все же снял сетки, а волны захлестывали лодку, она наполнялась водой. Взялся за ведро, стал вычерпывать воду. Потом меня отнесло волной, а куда — не знаю. Карбас терял плавучесть. Неожиданно он остановился накренившись. Я вышел из карбаса на песчаную гальку, но не устоял, сел прямо на сырой сыпучий песок, выругался, а сам подумал: как с волнами ни борись, а за матушку землю держись!

6

Перед началом заброски невода в воду рыбаки закурили и стали говорить о том, как лучше взять косяк корюшки, если он подойдет. Терентий и Григорий Ефимович все время смотрели вдаль, не появится ли косяк, не покажется ли серебристый бриз[1]. Но в протоке было спокойно. Косяка не было. Куда он повернул? Какой тропой пошел? Или, может, опустился ниже ко дну и там идет? Все может быть. Терентий развел руками, на лице беспокойство, озабоченность. Вдруг да рыбица повернет в глубь озера, тогда ищи ветра в поле.

— Малость подождем, посидим, поглядим, — сказал он рыбакам и позвал к себе Петровича.

Петрович по рыбной части большой знаток, более полстолетия промышляет рыбу в Онего и малых озерах, кормит людей. Рассказывают про него, что во время войны плохонькими ловушками занимался подледным ловом и кормил не только семьи фронтовиков в своей деревне Юкса, но и в достатке снабжал наши воинские части, стоявшие на Оштинском направлении. Когда Петрович сел на камень подле Терентия, тот его спросил:

— Бывало, дед, у тебя, чтоб не так, не этак, ни богу овечка, ни черту кочерыжка?

Петрович рассмеялся:

— Бывало, паренек, бывало. Иной раз рыбу ловишь, а гороховую похлебку варишь. Как-то за косяком ряпушки я гнался два