Ольга Хлудова - Волны над нами

Успокоившись, краб выбрался из убежища и вышел на песчаную площадку между камнями. Я набрала побольше воздуха в легкие и бросилась в атаку. Краб моментально принял положение защиты, почти опрокидываясь на спину и высоко подпрыгивая в воде на растопыренных напряженных ногах. Откуда бы я ни нападала, всюду меня встречали открытые объятия его мощных клешней. Он отражал мои нападения с большим искусством, и как только я отступала, чтобы глотнуть свежего воздуха, успевал пробежать еще несколько шагов. В конце концов он добрался до груды камней и очутился в безопасности.

Несколько позже мы разработали метод ловли. Особенно хорош этот метод, когда его показываешь на берегу какому-нибудь новичку. Тогда камешек с успехом изображает краба, которого надо дразнить левой рукой и, когда краб тянет за ней клешни и открывает спину, хватать его правой. На практике все идет далеко не так гладко, как в теории. Часто бывало, что ловец стремглав летит к поверхности воды, а на его пальце висит «пойманный» им краб. Выражать словами недовольство под водой очень неудобно. В рот наливается вода и расходуется запас воздуха. Поэтому мы стоически молчали до тех пор, пока не всплывали наверх. И только тогда отводили душу. Каменные крабы часто попадаются в сети. Выпутывать их из тонких нитей, которые цепляются за все бугорки и шипы панциря краба, — занятие долгое и хлопотное.

Нас научили ловить каменных крабов после наступления темноты, когда они вылезают из воды и сидят на мокрых и теплых скалах. Они, как зачарованные, смотрят на свет и дают схватить себя руками. Меня пригласили как-то на ужин из крабов, наловленных таким способом. Мы сидели вокруг небольшого таза, наполненного вареными крабами. Они были очень вкусны, нежные и сочные. В их массивных клешнях и толстых лапках довольно много мяса, кое-что можно наскрести и из мясистой хвостовой части и даже из коробочки тела, практически целиком занятой внутренностями. Но я получила только половину удовольствия от этого ужина: мне было жалко, что колят, разгрызают и превращают в гору объедков отличных, крупных крабов, могущих украсить любую коллекцию. Эрифий в море сколько угодно, и моя жадность не имела оснований, но такова сила привычки — самые крупные, самые типичные экземпляры идут в сборы.

Крабы часто попадаются на удочку рыболовам. Я плыла мимо тончайшего волоска лески (кстати сказать, отлично видимой в воде) и, естественно, посмотрела, кто интересуется насадкой. Вокруг кусочка мидии или креветки суетилась стайка крошечных зеленушек. Они трепали насадку, которая была почти такой же величины, как они сами, и их усилия даже не топили поплавок. Вдруг зеленушки отступили — к угощению бочком подбирался большой краб. Он не кинулся на насадку очертя голову, а сначала осмотрелся и, только убедившись, что все в порядке, ухватился клешней за приглянувшееся угощение и потянул его к себе в рот. Поплавок, вероятно, резко прыгнул и рыбак сделал подсечку, потому что вдруг все взвилось кверху — леска, наживка и краб. Жадный дурень (краб, разумеется) так и не выпустил своей добычи, пока не очутился на берегу, а тогда уже было поздно.

Иногда краб так осторожно берет наживку с крючком, что успевает засунуть ее в рот, прежде чем рыбак заметит пляску поплавка и сделает резкую подсечку. Результат для краба один — не видать ему более родного моря.

Почти под всеми камнями берега и в расщелинах камней кишмя кишат молодые мраморные крабы, и наловить горсть мелких, в трехкопеечную монету крабиков не составляет труда. Поймать крупного краба значительно труднее, но я наловчилась вытаскивать их из укромных уголков в трещинах скал под водой. Щиплются они не очень больно: по сравнению с эрифиями — сущие пустяки.

Если мраморные крабы чувствуют себя совершенно непринужденно и в воде и на берегу, то маленькие крабы-водолюбы — ксанто, которых тоже порядочное количество под камнями на небольшой глубине, никогда не покидают воду. Обычно у них панцирь не более пятикопеечной монеты, непропорционально большие клешни и совсем маленькие ходильные ножки. Несмотря на свой незначительный размер, они умудряются съедать крупную рыбу за несколько часов. Степень разложения и запах не имеют значения для маленьких обжор.

В один из особенно жарких дней знакомая студентка получила в подарок от рыбаков отличный экземпляр триглы — морского петуха. Единственным недостатком рыбы был очень слабый, но недвусмысленный запах. Однако для того, чтобы снять с него шкурку и сделать чучело, петух был еще пригоден. Николай показал, как это надо делать, и мы со студенткой уселись в музее за рабочим столом.

Вскоре первый интерес к работе угас, мы перемазались до ушей и, торопясь, прорвали шкурку. После короткого совещания было решено сначала освежиться в море, а потом доделать начатое. На море было отлично, был даже ветерок. Мы встретили знакомых, идущих в дальние бухты, и отправились с ними, совершенно позабыв о петухе.

Ночью было около 40 градусов тепла, а в зале музея, нагретом за день солнцем через закрытые окна, пожалуй, еще больше. Едва я открыла утром дверь музея, как петух напомнил мне о своем присутствии таким зловонием, какое может исходить от морской рыбы, пролежавшей почти сутки в жаре. Я захватила ванночку с петухом и побежала на поиски его владелицы. Она совершенно забыла о его существовании и, вероятно, от угрызений совести изменилась в лице, когда я поднесла ей петуха. Уступая бурному протесту окружающих, мы ушли к морю и как следует вымыли рыбу, что несколько ослабило запах. Шкуру мы все же сняли и очистили череп, а потом решили дать им еще немного помокнуть в воде.

Сидя на камешке и обсуждая различные события, я случайно взглянула на шкурку, вяло болтавшуюся у наших ног в тихих и теплых волнах. Шкурка шевелилась и резво отползала в сторону. Я схватила ее за край и перевернула. Десятка два крабов-водолюбов сидело на ее изнанке. Они неохотно разбежались, но из-под всех камней выглядывали внимательные стебельчатые глаза. Мы бросили им тушку рыбы, и тут закипело пиршество. Крабов становилось все больше, и скоро рыбы почти не было видно под их коричневыми и сероватыми панцирями. Про шкурку мы опять забыли и несколько бойких обжор деятельно очищали ее от волокон мяса и жира. Мы лишили их этого невинного удовольствия, и дальнейшая судьба петушиной шкурки мне не известна. Но я подозреваю, что это она создавала пряный аромат в кустах за палаткой студентов.

Тушка была съедена за несколько часов. Уже к вечеру от нее оставались только жалкие лохмотья, в которых копошились опоздавшие крабики. Эти санитары не дают павшим животным загрязнять море и убирают их за обе щеки.