Юрий Куранов - Избранное

Отсюда, с высоты, так ясно видны все ключи, что бьют из-под валунов, сочатся сквозь мхи, питают наши озера и реки. Они светоносны. Голубое свечение изливается из земли, и словно кто-то смотрит в небеса оттуда, из ключей, неистовыми синими глазами. Как будто это души наших предков, и наших внуков, и внуков внуков их.

Здесь в небе так радостно видеть, какая чистая, какая удивительная у моего дома душа. Она горит, как маленькая, но спасительная свечка. Ее огонь всего виднее в сумерки, когда осень скликает над озерами птиц. Когда стаями они появляются в нашем небе. Лебеди, журавли, гуси, утки… Все, кто беззащитен в пути, кто доверчив, кто устал и кому бесприютно.

Мы поднимаемся тогда с моим домом высоко над лесами. Наши оба крыльца реют в небе, их двери гостеприимно распахнуты. И осенние стаи листвы тогда зажигаются над каждым крыльцом, словно два маленьких золотистых костра. Мы смотрим зорко, нам видно, где в кустах, в шалаше или просто в таинственном месте замер охотник. Злые заряды огня и свинца притаились там в ружьях. Заряды не дремлют, они только делают вид, будто спят. Глаза охотников горят, а сердца их бьются яростно и глухо.

Уже месяц проклюнул над озером тонкие рожки в пустынной ночной синеве. Глухо щелкают под берегами курки. Вот теперь мы спускаемся долу и встречаем усталую стаю. И огонек горит в окошке. Там свеча, такая добрая, такая тихая, приветливо трепещет и говорит, что здесь на озере сегодня ночевать не стоит, здесь опасно. И все, кто в небе, кто там, на поднебесных дорогах ветра и мечты, так хорошо понимают друг друга, особенно когда в окошке приветливый и добрый огонек. И грохотом тревожных добрых крыл сегодня вечером наполнится мой дом. По комнатам — движение и гомон, дыхание, усталые улыбки, устройства на ночлег.

За окнами крадется месяц, и длинные его лучи плывут по потолку, по бревнам стен. Такие тихие и теплые озера расстелет ночь на моих половицах, здесь будут спать без страха и печали мои случайные, мои добрые гости. И, может быть, другие поздние стаи неслышно будут пробираться сквозь крыльцо на тихий свет свечи. Они не потревожат спящих, но сами в тишине задремлют и будут видеть сны.

Ночь будет доброй к ним. Склонятся звезды. Послушные созвездия потекут над спящими стаями. Созвездия Лебедя, Лиры, Пегаса, Возничего, но уж совсем не Стрельца, не Дракона. И месяц сам под утро проплывет под косяком вдоль комнат, задумчиво повиснет на окне. И нежная музыка будет слышаться в доме, пока будут спать утомленные путники. Пусть будет сон их легким и отдохновенным.

На рассвете мы будем долго смотреть им вслед, улетающим стаям надежд и ожиданий, — и я, и месяц, и тишина, и тонкая свеча на подоконнике. Я буду махать им прощальною шапкой с крыльца над равниной.

ВЕЧЕРНЕЕ РАССТАВАНИЕ

Вот здесь, среди поля, в сумерках, я один ухожу тропинкой домой, возвращаюсь после окончания моего многолетнего труда к себе, чтобы присесть на одном из высоких моих крылец. И отдохнуть. И трепетное чувство внимательности бьется во мне. Я слышу далекие и близкие восклицания птиц, шелесты берез, шуршание волны по песку и быстрое, но такое восторженное восклицание звезды, сорвавшейся из глубины небосвода. Все они во мне, и я — в них. Мы едины. Наши судьбы текут рядом, мы чувствуем дыхание друг друга. Как вот сейчас я ощущаю легкий вздох какой-то сонной травки, быть может так и не процветшей за наше короткое лето былинки. И я склоняюсь над ней, я склоняюсь к ней своими светящимися добром и преданностью глазами, и обнимаю ее всем сердцем, и целую всей душой.

1970—1980 гг.

ПОВЕСТИ

АЛЕКСАНДРА

Мы расстаемся, я машу Александре рукой. Она не машет мне, а просто глядит из-за поля.

А по полю ходит ветер и шумит спелым льном, словно тростниками. И Александра посмотрит на меня и опустит глаза, словно голова у нее кружится от этого шума.

И вот она тоже машет мне. Но не как я, от себя, а к себе. Я хочу бежать к ней через поле, но Александра поворачивается и тропою уходит в лес.

Она уходит сильной быстрой походкой под зеленый сумрак елей и мягко покачивает на ходу тонкой спиной.

Мы простились, а оба знаем, что я действительно пойду за ней.

Все это действительно рассказал бы Егор, когда пришел домой, если бы захотел рассказать мне, как они прощались.

Александра встала над бочагом, уперевшись босыми ногами в берега. Она долго стояла над бочагом и смотрела под ноги в воду. Подошел Егор. Александра наклонилась и зачерпнула полный котелок. Вода в котелке была темная, чистая. Вода тяжело покачивалась в котелке.

Егор попросил напиться. Александра обернулась, широко взяла котелок ладонью под самое дно, как берут порой грудного ребенка, и бросила котелок Егору. Котелок полетел, тяжело покачиваясь в воздухе и рассыпая крупные ослепительные капли.

Егор поймал котелок и стал пить. Александра стояла обернувшись и ждала. Егор напился и отдал котелок.

Александра зачерпнула второй раз и долго смотрела в воду, в алюминиевое дно котелка. Вода тяжело и гладко покачивалась в котелке. Потом Александра улыбнулась и напилась.

И оба они по стерне зашагали назад, туда, где женщины сгребали сено. Егор шел впереди. Александра шла с котелком сзади.

Александра тропинкой шла к реке. Она несла в руке зажженную бересту и светила под ноги. Береста медленно скручивалась и шипела. Широкие тени смородин расступались перед Александрой и смыкались у нее за спиной.

На гумне кто-то с топотом крутился возле коня, и чувствовалось, что замахивался, и все повторял: «У, стерьва». Потом конь заржал и поскакал от гумна в село. «Бригадир», — подумала Александра. От гумна потягивало ухой. Кто-то смеялся.

Александра постояла над рекой, присела и положила горящую бересту на воду. Береста слегка зашипела, но продолжала гореть. Береста медленно поплыла по реке, по гладкой черной воде. Огонь покачивался на плаву и чадил.

Александра, слегка пригнувшись и упершись руками в колени, глядела.

Далеко внизу, на реке, огонь вдруг взмыл, ярко вспыхнул и пропал.

Александра выпрямилась, постояла и громко спросила:

— Егор, ты?

— Я, — ответил снизу Егор.

— Фу, дьявол.

Александра сбросила тапки, сняла через голову платье и вошла в воду. Она осторожно поплыла вверх по реке, длинно разгребая руками теплую смирную воду. Потом Александра легла на спину и заложила руки под голову и как бы уснула, глядя в небо.