Виктор Савин - Юванко из Большого стойбища

— А ты как определишь? Ведь на заснеженной лыжне не написано, куда шел человек. Когда лыжник идет с палками, тогда можно определить. А ведь охотники с палками не ходят.

— Постой, отец, постой! Я сейчас узнаю.

Парень подошел к лыжне и осторожно стал сметать с нее шубенкой свежий, наносный снег. Свежий снег был мягкий, рыхлый, а старый — примятый, твердый, точно спрессованный.

Яков Тимофеевич подошел к сыну, усмехнулся:

— Семен-то написал тебе, что ли, куда отправился?

— А вот и «написал». Хотя ты и старый охотник, а следопыт из тебя плохой. Вот, смотри, теперь лыжня чистая. А на ней поперечный рубчик. Видишь? Когда Семен-то поставил ногу, чтобы оттолкнуться вперед, тяжесть всего тела сосредоточилась на ней, лыжа вдавилась глубже в снег, почти на целый сантиметр, на лыжне получилась ступенечка, уступчик. А уступчик, гляди, с этой стороны, с южной. Выходит, Семен-то шел не на север, а совсем в другую сторону. Вот бы и получилось: ты ищешь парня, а сам идешь от него. Эх, тятька, тятька!

— Да у нас, сынок, в роду не было таких охотников, которых приходилось бы разыскивать в трех соснах… Семен-то, видно, не в нас с тобой пошел, он весь в мать. Та тоже как-то пошла на болото за клюквой и целый день проплутала возле самого дома. А вечером, когда корова заревела во дворе, соскучившись по своей хозяйке, мать и вышла на ее зов… Отпустить уж, что ли, Семена в Глухариное стойбище? Ручкой-то да карандашом он лучше станет владеть, нежели ружьем. Как ты думаешь, Георгий?

— Что ж, отпустить так отпустить. В аймаке-то, пожалуй, больше от него будет толку. Пускай уж роется там в книгах, душа у него к этому расположена. А в двух-трех улицах поселка, наверно, не заблудится.

Этот разговор с отцом о Семене вызвал у Георгия горделивые мысли, впервые появившиеся. Ведь как же, отец сказал: «Семен не в нас с тобой пошел». Даже посоветовался насчет брата. И уже не Гошкой назвал, как всегда, а Георгием. И в сознании юноши зародилось, стало расти какое-то новое, еще неизведанное чувство, понимание того, что он уже становится большим, взрослым человеком, настоящим охотником. И это чувство, вдруг пробудившееся, ему захотелось как-то выразить, высказать, излить. И он, подражая отцу, закричал во весь свой голос, выпятив грудь:

— Ого-го-о, Семен! Где ты?

Но голос, нарочито низко взятый, сорвался на дискант, тут же затерялся в пурге, в вое ветра.

Тогда парень подозвал к себе собак:

— Стрела, Хриплый!

Когда собаки подбежали к нему, он подзадорил их!

— Давайте, давайте вперед! Ищите!

Собаки, все время шедшие по пятам, стремглав кинулись по вчерашней лыжне. Георгий тоже прибавил шагу.

Яков Тимофеевич стал от него отставать. У старого охотника тоже были свои мысли.

«Гошка-то скоро запинает меня, — думал он, глядя в спину живого, подвижного юноши. — Пройдет несколько лет, и Георгий будет главным охотником в роду Векшиных и, кто знает, может быть, станет знаменитым добытчиком зверя. Я жил и промышлял по старинке, медленно, крупинками копил сам и перенимал у других опыт и сноровку, а мой младший сын сразу пришел в лес, как в свой родной дом, сразу разобрался, где что лежит. Здесь все ему знакомо, все известно. И все ему дается легко, и учиться-то ровно ему уже больше нечему. А ведь парню едва стукнуло пятнадцать годов. Что из него будет, когда он войдет в возраст, в силу, постигнет всю мудрость таежной жизни?»

Собаки, скрывшиеся из глаз, через некоторое время вернулись к охотникам, поласкались возле них, виляя хвостами, а затем снова кинулись по лыжне вдаль.

— Ну, видно, Семен где-то недалеко, — сказал Яков Тимофеевич.

И начал кричать. Сделал два выстрела. Из чащи опять выбежали собаки, посидели на опушке ельника, дождались хозяев и снова устремились вперед.

— Собаки что-то нашли, зовут, — сказал Георгий. — Прибавляй, тятька, шаг.

Вскоре Векшины подошли к пепелищу, оставленному Семеном.

— Ого, тут ночевка была! — воскликнул Гошка, подходя к широкой куче обмякших еловых веток, точно ошпаренных кипятком. — На пепле спал Семен, на хвойной подстилке. Тепло ему было, как на печке. Догадался все же, как надо спать, чтобы не замерзнуть в лесу.

— А где же сам Семен? — спросил отец.

— Минувшую ночь здесь был.

— Почему так думаешь?

— А сунь-ка руку под ветки. Там еще тепло. И на ветках, видишь, нет снега, он тает.

— Верно, Гошка. Семен должен быть где-то поблизости. Надо покричать его.

И он приложил ладони ко рту.

Кричали оба, отец и сын. Прислушивались и снова кричали. Ответа не было. В вершинах деревьев шумел только ветер, вихрил снег, позванивал голыми ветками осинок на вырубе, точно хрусталем.

Обследуя обстановку, в которой ночевал брат, Георгий заметил на сероватой коре старой ели следы дроби.

— Вот, смотри, Семен стрелял. Видно, ружье пристреливал. В мишень бабахнул.

— Откуда взял, что в мишень? По-моему, Семен стрелял по зверю, зверь-то взбирался по дереву вверх, он стрелял.

— По зверю он не мог стрелять.

— Почему не мог?

— Очень просто. По зверю он мог стрелять с подхода, второпях. А тут все рассчитано. Вот он отсюда подошел к дереву, обломал сухие ветки, повесил мишень и отошел в сторонку на десять шагов, потом выстрелил, вон и пыж валяется. Заряд лег кучно, в самый центр ствола ели.

— Постой, постой, — перебил отец. — А это что? Посмотри-ка! Вот шерстинки куницы, их вбило дробью в дерево.

— Шерстинки, да. Но, тятька, ты соображаешь? Ведь чтобы вбить их так в дерево, кунице нужно было прильнуть к самому дереву. А ей это незачем было делать. Если бы она хотела спастись на ели, то махнула бы на нее единым духом, а не ползком. Тут что-то происходило загадочное.

— Ну, ты уж выдумываешь, сынок. У вас, у молодых, все не просто, все загадочное. Книжки разные читаете о приключениях, о следопытах, потом воображаете из себя тоже, будто тайны разгадываете, героями становитесь. Давно ли было, прибегает Семен, хватает ружье, меня зовет: «Отец, пойдем скорее, по берегу прошел сохатый, за сохатым гнался медведь. След совсем свежий, пойдем!..» Я пошел, посмотрел. А это из Глухариного стойбища на Сырой стан охотник Кешка гнал корову. Кешка-то был в унтах, без каблуков, а Семен принял его за топтыгина.

— То Семен ведь.

— А Гошка разве не может ошибку сделать? Так-то. Однако, пойдем дальше. Скоро темнеть будет. Самим бы нам не пришлось заночевать в лесу.

След Семена от пепелища повел вначале к дому, потом стал все больше и больше отклоняться на юго-запад, в горы. Яков Тимофеевич недоумевал, зачем же Семену понадобилось идти в противоположном направлении от Векшинского стана, но он молчал. Георгий тоже сперва шел молча, а потом стал заметно волноваться.