Габриэль Ферри - Лесной бродяга

За невозможностью пригласить на жеребьевку тех четырех индейцев, которые сидели в засаде на берегу озера, не подвергнув их верной и бесполезной смерти, они не удостоились кидать жребий.

За Серной подошел другой воин. Он едва-едва тряхнул костяшки и, не глядя, с полнейшим безучастием бросил их на песок.

— Семь! — воскликнул Эль-Метисо.

— Наши воины будут оплакивать смерть Несокрушимой Скалы! — проговорил индеец в виде последнего напутствия. — Они скажут, что он был смел и мужествен!

На каждой из семи костяшек выпало всего по одному очку: меньшей цифры нельзя было и выбросить, и участь его не подлежала ни малейшему сомнению, но индеец усилием железной воли сумел сдержать свое сильно бьющееся сердце, которому уже недолго оставалось биться.

В то время, когда этот благородный воин, который был так бесспорно вычеркнут из списка живых, с таким удивительным мужеством сохранял, по-видимому, полнейшее безучастие и равнодушие к своей ужасной участи, слепой случай решал судьбу остальных краснокожих.

Все они, до последнего, кидали жребий с безмолвной важностью, причем каждый старался не уступить другому в стоицизме.

А оба пирата пустыни с особым наслаждением любовались этим надрывающим душу зрелищем, как некогда римляне наслаждались кровавыми боями в цирке.

Теперь очередь была уже за последним из индейцев; ему одному оставалось еще испытать свое счастье на жизнь и смерть. Третий воин выкинул девятнадцать, четвертый — семнадцать очков.

Конечно, нельзя было полагать, чтобы у него рука была такая же несчастная, как и у Несокрушимой Скалы, но, с другой стороны, ему трудно было рассчитывать на большее число, чем двадцать четыре, девятнадцать и семнадцать. Сознавая это, несмотря на все свои усилия, молодой апач не мог удержать нервной дрожи, пробежавшей по всем его членам при мысли, что его жизнь должна сейчас прерваться. При виде этого американец угрюмо нахмурил брови, метис презрительно скривил губы, а индейцы глухим ропотом выразили свое негодование.

Молодой воин, уже готовый бросить костяшки, вдруг придержал их на минутку в руке.

— В вигваме Вздоха Ветерка, — сказал он, как бы желая оправдать свою мимолетную слабость, — его ждет молодая женщина, которая в ней всего только девять лун, и сын воина, который сегодня видит третий восход солнца!

И молодой индеец бросил костяшки.

— Одиннадцать! — торжественно воскликнул старый пират, которому казалось диким любить жену или ребенка.

— Горе и голод войдут в вигвам Вздоха Ветерка! — прибавил молодой воин тихим, мелодичным голосом, которому он был обязан своим именем. Он отошел в сторону и печально сел поодаль от своих товарищей.

Эль-Метисо бросил на отца торжествующий взгляд, в котором ясно читалось самомнение и чувство превосходства, на который старый ренегат ответил злобной ухмылкой.

Он был доволен, почти счастлив, потому что знал, что вскоре на его глазах прольется кровь.

Согласно плану метиса, каждая такая человеческая жертва должна была следовать одна за другой, и очередность опять решили установить посредством тех же костяшек.

Старый негодяй, казалось, находивший особое наслаждение продлить мучения несчастных жертв, и подал эту мысль.

К счастью или несчастью, последняя очередь выпала на долю Вздоха Ветерка.

— Будьте спокойны, дети, — покровительственным тоном проговорил американец, который, гордясь своей белой расой, кичился тем, что в разговоре никогда не употреблял цветистых индейских оборотов речи, — я сочту долгом сбросить ваши трупы в водопад, куда ни один черт не сунется, чтобы снять с вас скальпы!

Между тем Бараха оставался немым свидетелем происходившей пред ним суеты, не понимая ни слова из того, что говорилось. Индейский язык был для него как тарабарская грамота, — он тщетно старался угадать, какой интерес могли находить индейцы в этой импровизированной партии игры в костяшки.

Два сильных чувства всецело поглощали его, не позволяя думать ни о чем другом. Уже двадцать раз непреодолимый ужас толкал его открыть метису истину, сказать ему, что то сокровище, за которым он гнался, было, так сказать, у него под руками, и каждый раз чувство корысти удерживало это признание на его устах. Наконец он решился ничего не говорить.

И вот в мозгу его мелькнула мысль, которая, по его мнению, улаживала все. Если индейцы овладеют могильной пирамидой, как и следовало ожидать, приняв в соображение их численность, то метис и старый американец, конечно, двинутся обыскивать вершину пирамиды, а ему в это время будет нетрудно, делая вид, будто и он ищет сокровище, пробраться в Золотую долину и добыть оттуда достаточное количество золота, чтобы вознаградить себя за свои страхи и опасения.

Но прежде всего следовало убедиться, скрывают ли по-прежнему набросанные поверх россыпи ветви, тростник и лианы его тайну, и, хотя такого рода попытка была крайне опасна, он все же решился отважиться на нее.

XXIII. БАРАХЕ НАКОНЕЦ НЕ В ЧЕМ ЗАВИДОВАТЬ УЧАСТИ СВОЕГО НЕЖНОГО ДРУГА ОРОЧЕ

Теперь читателю известна причина столь продолжительного безмолвия и мертвой тишины, царивших как на вершинах скалистой гряды, так и в засадах, — тишины, таившей в себе столько грозного для охотников.

Тем временем солнце начинало склоняться к западу; тяжелый знойный ветер, дувший неровными порывами, нагонял на него густые белые облака, громоздившиеся тесными группами на краю горизонта. Эти длинные цепи облаков постепенно разрастались и темнели, что было несомненным признаком близкой грозы. Могучие ветви пихт содрогались от резких порывов ветра, а коршуны, парившие над пустыней, искали убежища в скалах.

— Можно ли хоть приблизительно определить количество индейцев, судя по их воинственным крикам? — спросил Красный Карабин испанского охотника.

— Пожалуй, нет. Я сейчас, главным образом, спрашиваю себя не без тревоги, какого рода дьявольскую хитрость могли придумать для них Эль-Метисо и Кровавая Рука. Вы оба слышали их торжествующие крики: наверное, они надумали что-нибудь такое, что позволяет им рассчитывать на успех.

— Да, но мы приняли все меры предосторожности, какие только возможны для людей решительных и вместе с тем осторожных, — сказал Фабиан, — а когда сделано все, что можно и должно было сделать, остается только примириться со своей участью и быть готовым ко всему!

— Что ж, положимся на волю Провидения! — проговорил Хосе. — А пока дело дойдет до чего-нибудь настоящего, я положительно умру от жажды. Вы ближе всех к водопаду, дон Фабиан, не сумеете ли вы без риска для себя, нацепив мою фляжку на шомпол, добыть хоть несколько капель воды!