Николай Панов - Морские повести

Он помолчал, энергично дымя папироской.

— Разрешите вам доложить. Стоим в базе — приказываешь дежурной службе тебя задолго до побудки поднять. Вахты проверишь, потом пойдешь по кубрикам, смотришь: хорошо ли заправлены койки, чисто ли в рундуках. И потом до вечерней поверки: доклады боевых частей, проба пищи, всякие рапортички. Не жалуюсь. Если любишь корабль, нужно тридцать часов в сутки иметь, и то маловато. А еще, разрешите доложить, работа над собой.

Он кивнул на полку над столом, где загороженные поперечной планкой аккуратно теснились очень потрепанные и совсем еще новые брошюры и книги.

— Отдыхаем в кают-компании — нужно и о русских морских традициях завести разговор, и об операциях на суше, и о новом романе. Вот и читаешь, урываешь время у сна. Осмелюсь доложить, домой написать некогда. А семья у меня отличная, жинка аккуратно пишет, беспокоится, старший бутуз каракули выводит… Иногда нервишки и заиграют, проявишь несдержанность с людьми… Вот поплаваете с нами, поймете поговорку: на боцмана и на старпома не обижаются… Сколько еще с нами думаете пробыть, товарищ капитан?

— Мне очень жаль, Фаддей Фомич, но я должен сейчас списаться с корабля, — сказал Калугин.

— Уходите от нас? — лицо Бубекина помрачнело, он резко передвинулся в кресле. Он, казалось, сдерживал вскипающее раздражение. — Ну что ж… не смею задерживать. Конечно, на берегу спокойнее.

Уже с прежним свирепым выражением он смотрел на Калугина.

— Фаддей Фомич, поймите… — начал Калугин.

Три резких звонка протрещали в коридоре.

— Командир, — сказал, вскакивая, старший лейтенант.

Схватив фуражку, почти выбежал из каюты. Калугин следовал за ним. Они подоспели к сходням, когда Ларионов и Снегирев уже сбегали на палубу с пирса.

— Смирно! — прогремел Бубекин. Ларионов ступил на палубу. — Товарищ капитан-лейтенант! За ваше отсутствие на корабле никаких происшествий не было. Проведена вечерняя поверка. Больных и уволенных на берег нет.

— Вольно, — сказал Ларионов. Во время доклада он и Снегирев тоже стояли вытянувшись, приложив пальцы к козырькам, в синем, колеблемом ветром световом круге: — Прекратить связь с берегом, уходим в море.

Глаза командира корабля остановились на Калугине, стоящем позади старпома.

— А хорошо, что вы здесь, товарищ капитан. Идете с нами в поход?

— Конечно, идет, — быстро сказал Снегирев. — Наши журналисты от таких походов не отказываются.

Он говорил с веселой безапелляционностью, но Калугин видел, как вопросительно обращены к нему живые круглые глаза Снегирева. Ларионов тоже глядел вопросительно.

— Конечно, иду! — твердо сказал Калугин. Он ответил почти невольно, не мог ответить иначе. Не мог уйти с корабля, от боевой операции, от этих ставших ему родными людей.

— В таком случае прошу ко мне в салон, — сказал Ларионов. — Фаддей Фомич, живо скомандуйте и ко мне. Есть разговор.

Они поднялись в каюту командира. Расстегнув на ходу шинель, Ларионов накинул ее на вешалку, снял фуражку, машинальным движением пригладил волосы.

Почти тотчас в каюту вошел Бубекин.

— Старпом, как готовность боевых частей?

— Артиллерия, штурманская часть, торпеды, связь к бою готовы, — сказал Бубекин. — Турбинисты кончают предупредительный ремонт, уложатся минут в сорок. Разрешите вызвать инженер-капитан-лейтенанта Тоидзе?

— Вызови, Фаддей Фомич! — не отрываясь от бумаг, сказал Ларионов.

Бубекин снял телефонную трубку.

— Пост энергетики? Говорит старший помощник. Попросите командира БЧ зайти к капитан-лейтенанту…

— Сейчас выходим в море, — быстро заговорил Ларионов. — Получено точное сообщение нашей разведки: тяжелый крейсер «Геринг» вышел из Альтенфиорда, движется курсом на ост. Я иду один, другие корабли нельзя снять с поддержки флангов армии. Но у меня рандеву с английскими кораблями, есть договоренность штаба с их штабом о совместной операции. Будем вместе ловить «Геринга». С нами опять идет их офицер связи.

— Мистер Гарвей?

— Так точно, — сказал, закуривая, Ларионов.

В дверь постучали. Ираклий Тоидзе, попрежнему в старом рабочем кителе, вытянулся в дверях, смахивая пот с лица.

— Заходи, Ираклий, — сказал Ларионов. — Что у тебя там с турбинами?

— С турбинами в первой машине был кое-какой непорядок. — Тоидзе вынул носовой платок, тщательно вытер пот с лица, потом покосился на китель. — Сам сейчас к турбинистам слазил. Кончают ремонт минут через двадцать…

— Значит, можно ходить на любых скоростях?

— Можно ходить на любых скоростях. — Тоидзе вновь покосился на свой китель. — Извините за состояние одежды, товарищ капитан-лейтенант. Не успел сменить.

— В котельных как?

— В котельных все в порядке, Владимир Михайлович.

Командир прошелся по каюте.

— Смотрите, идем в трудный поход. Нужно — проси отсрочки сейчас. Лучше тебе сейчас полчаса дам, чем в океане потерять скорость.

— Мне не полчаса, мне две недели на планово-предупредительный ремонт нужно, — веско сказал Тоидзе. — Сколько раз в шторм ходили, пережигали котлы. Трубка не спросит, когда ей лопнуть.

— А сейчас отвечаете за выход?

— Отвечаю за выход.

— Хорошо, — сказал Ларионов. — Свободны, Ираклий.

Тоидзе торопливо шагнул из каюты.

— Старпом, — сказал капитан-лейтенант, — только получишь доклад о готовности машин, играй аврал.

— Разрешите быть свободным? — сказал Бубекин.

— Свободны… Ты, Степан Степанович, — повернулся Ларионов к Снегиреву, — только отойдем от стенки, пройди к народу, поговори по душам, чтоб каждый отдал все, что может, и еще в два раза больше. Разъясни смысл операции.

— Будет сделано, Владимир Михайлович! — сказал, выходя, Снегирев.

Командир и Калугин остались вдвоем.

Ларионов стоял посреди каюты, уже не спокойно уверенный, как только что, а беспокойный, озабоченный, колючий.

Нервным движением, не так, как в присутствии подчиненных, он вынул сигарету, вдруг скомкал в пальцах, бросил на ковер. Прошагал по салону, нагнулся, подобрал сигарету, положил в пепельницу. Потом быстро скинул китель, брюки, снял с вешалки меховой комбинезон, из нижнего ящика шкафа достал пимы и шерстяные чулки. Вот он задумчиво нахмурился. Натянув меховые брюки, застыл с пимами в руках.

— Корабль к походу и к бою изготовить! Баковые на бак, баковые на бак! — раздался в рупоре громкоговорителя размеренный, настойчивый голос. Голос, расходящийся по всем боевым постам. И тут же дробные, настойчивые звонки: три коротких и длинный, три коротких и длинный. Колокол громкого боя. И тотчас стремительный топот ног по стали над головой, грохот металла снаружи.