Эдвард Чупак - Джон Сильвер: возвращение на остров Сокровищ

Однажды утром Пил вручил мне книгу и карандаш вкупе с одним предложением. В книге, как выяснилось, он записывал свои прибыли и убытки, а предложение состояло в том, чтобы научить меня писать и читать (в качестве довеска). Пил не был щедр ни по природе, ни по воле сердца, так что, когда я заупрямился (с меня было вполне довольно роли добытчика), он сообщил, что моего мнения не спрашивает, и для убедительности положил на стол ремень (видимо, решил воспользоваться советом Черного Джона). Не знаю, что он собирался с ним делать, потому что даже в те годы тягаться со мной было бесполезно. Для начала Пил сложил ремень вдвое и тихо щелкнул им. Это действие он повторил несколько раз, пока не извлек поистине громкого щелчка. Я забрал ремень из предосторожности, чтобы Пил не покалечился. Было бы досадно, если бы он закрыл таверну, а меня вышвырнул на улицу.

Я положил ремень на стол между нами. Пил сердито прищурился. Ему ничего не стоило кликнуть констебля. Против того мало было одной ловкости рук, так что я поблагодарил Пила за доброту и сказал, что, если ему снова вздумается осыпать меня благодеяниями, я буду рад это стерпеть.

Пил в свой черед изрек, что мое учение пойдет нам обоим на пользу. Я-де смогу помогать ему вести дела да и сам поспособнее стану. Способностей у меня и так было в избытке, о чем я и сообщил, но трактирщик не унимался. Он сказал, что каждый стоящий моряк должен уметь читать; стал рассказывать о картах и судовых журналах, прошелся насчет последствий неправильного прочтения карт, компасов, ошибочного прокладывания курса и так далее. Все это, заявил он мне, рассказывали у него в трактире. Далее Пил обронил, что обязался перед Слепым Томом заботиться обо мне. Едва ли Том оказал ему большую услугу, тем более что к той поре он уже переместился в иную обитель, но я все же решил прислушаться к пожеланиям Пила — увидел для себя выгоду в том, чтобы вести для него записи и расчеты, ибо кто мог помешать мне иной раз ошибаться в свою пользу?

(Пил, по всей видимости, тоже подумал об этом, потому что с тех пор урезал мне жалованье.)

Он положил книжицу на стол рядом с ремнем. Я заметил, что ее обложка держалась на обрывках лесы. Как отличалась эта книжонка, ценимая трактирщиком превыше всех книг, от Библии Эдварда — истинного сокровища! Корешок книги со временем оторвался; его неоднократно чинили. Иного я от Пила не ждал — он был тем еще скупердяем.

Я не раз видел бристольских лекарей за работой еще до знакомства с ним. Они появлялись на улицах и забирали нищих с собой, но чтобы кто-то возвращался — такого не было. Я видел, как они зашивали раны, но никого это не исцелило. Любопытно, что бристольским врачам платят за пагубу, которую они наносят ближнему своему, а честных флибустьеров вроде меня выслеживают и вешают при первой возможности.

Листы книги Пила были сшиты такой же нетвердой рукой и напоминали бедняг, над которыми постарались те горе-хирурги. Пил бережно, почти любовно провел рукой по корешку.

Обложка его книги почернела от жира и небрежного обращения, края обтрепались и засалились — опять-таки в отличие от Библии Эдварда, которая почернела от заключенных в ней несчастий. Всякого, кто брал ее в руки, рано или поздно пятнала ее чернота.

Первая страница трактирщицкой книжонки была сплошь покрыта записями и числами — они даже вились на полях. Вполне в духе Пила, который стремился все использовать без остатка. На второй странице были те же странные каракули. Пил на моих глазах переворачивал страницу за страницей. Он ухмыльнулся мне, а я — ему, чувствуя, что должен польстить хозяйской гордости.

Большей частью его записи напоминали папуасские татуировки, которые что-то значат только для тех, кто в них сведущ. Так же было и с Пилом. Для него книжные пометки содержали огромный смысл. Он жмурился от удовольствия всякий раз, когда их видел. Для меня они пока были китайской грамотой.

— Десять лет, — произнес Пил.

Я подмигнул ему. Он как-то по-особенному на меня покосился. Я ответил тем же.

— Исполнится этим летом, — сказал он, переворачивая страницу и тыча пальцем в одну надпись. Затем Пил зачитал мне ее и объяснил, что она означает. — Тощий Джим, — проговорил он.

Я вспомнил, как в прошлом июле к нему пришел человек лет на десять меня старше и попросился на место помощника. Пил сказал ему, что у него есть я, а тот парень ответил: «Меня зовут Тощий Джим. Запомни это имя». Пил сделал лучше: он записал его в учетную книгу. Тощий Джим сказал ему, что когда-нибудь у него будет лучшее заведение в Бристоле, с музыкой и женщинами. Пил напомнил ему, что главное — посетители, если только он не хочет разориться. Тощий Джим обозвал «Три козы» похоронной конторой и сказал, что Пил все равно ничему бы его не научил. В конце концов Тощий Джим действительно открыл славный трактир, даже лучший, чем у Пила, потому что у него водились музыканты, женщины и посетители, в чем я убедился много лет спустя, когда ненадолго бросил там якорь.

Пил вырвал из книги страницу — медленно, словно не мог расстаться даже с листком бумаги. Позже он стал вычитать часть моего жалованья за пользование писчими предметами, коль скоро я черпал знания в его школе. Пока что Пил помахал передо мной означенными предметами, словно я был дикарем, не знающим бумаги, а затем медленно, почти любовно написал несколько цифр. Слепой Том научил меня считать, но не понимать цифры в записи. Мне приходилось вычислять в уме — наверное, именно так я приобрел хорошую память. Пил оставил меня с карандашом, цифрами и половиной кулька ячменя, наказав сосчитать зерна и записать счет — десятками, двадцатками и так далее. Я заартачился. Пил стоял на своем, и я, успев к тому времени проголодаться, сделал, как он велел. Горсть-другую ячменя я сжевал и таким образом ощутил первую выгоду от обучения.

Пока Пил стряпал, я считал зерна и писал в тетради. Вернувшись, он поразился тому, что увидел. Помню, посмотрел на листок, потом на меня и снова на листок. Перевернул его и оглядел с двух сторон, как будто не мог поверить, что я сумел так хорошо сложить числа с первой же попытки. Он спросил, не заходил ли ко мне кто-нибудь, и я ответил, что все время оставался наедине с ячменем, карандашом и бумагой.

Затем забрал ячмень и принес кулек риса, словно это что-то меняло, упер руки в бока и велел записывать числа. Я считал рис и складывал числа, а когда закончил, Пил объявил, что потрясен. Он даже потрогал мой лоб — проверить, не болен ли я, и, убедившись в моем добром здравии, присвистнул. Свист, правда, был больше похож на хрип, однако Пил свернул кухню и вырвал еще один лист бумаги, на сей раз быстрее. На нем он записал буквы алфавита и сказал мне их повторить, что я и исполнил без заминки. Следующим делом он прочел каждую букву и пропел стишок для их запоминания. Я тут же его повторил. Пил снова пощупал мне лоб.