Бьёрн Ларссон - Долговязый Джон Сильвер: Правдивая и захватывающая повесть о моём вольном житье-бытье как джентльмена удачи и врага человечества

— Да возблагодарим Господа! Да восславим Господа! — сказал он голосом, в котором слышались признаки слабоумия.

— С чего бы это? — спросил я его, конечно.

— Он услышал мои молитвы и прислал вас, сэр, чтобы спасти нас от погибели.

— Вы уверены в этом?

— Почему вы так говорите, сэр? — спросил он.

— Неважно, — ответил я. — Но я очень бы хотел выяснить, что случилось на этом судне.

— Помогите нам, Бога ради!

— Не могли бы вы, чёрт возьми, оставить Бога в покое и рассказать о том, что здесь произошло!

— О, сэр, ни с одним кораблём не было такого ужаса, как с нашим! Это Бог нас наказал за грехи наши.

Я не произнёс вслух того, о чём подумал, но легко догадаться, что я хотел сказать.

— Болезнь на судне появилась ещё в Африке, — продолжал свой рассказ рулевой. — И все заразились с быстротой молнии, сэр. Мы выкинули за борт тридцать девять рабов, чтобы остановить заразу, но ничего не помогло. Ничего, сэр. А теперь заразились все: и чёрные, и белые — все, сэр, кроме меня. Половина негров мертвы, и я — единственный, кто ещё может стоять у руля.

— Единственный? А что с теми матросами? — спросил я.

Некоторые из матросов, услышав вдруг мой голос, с трудом поднялись и начали ковылять по палубе, словно лунатики. Они спотыкались, натыкаясь друг на друга, кто-то упал, разбив себе лоб. Все взывали к Богу и ко мне, моля о жалости. Признаюсь, в тот миг я почувствовал, как от страха у меня сводит живот.

— Они слепые, сэр. Все. Вся команда ослепла, кроме меня, по Божьей милости.

Я начал пятиться назад, избегая протянутых ко мне рук.

— Помогите нам, ради Господа!

Голосов слышалось всё больше и больше, стенания моряков распространялись с такой же быстротой, как и их болезнь. Жалобы и стоны страдальцев в трюме звучали всё громче, и в конце концов стало казаться, будто весь корабль превратился в пронзительный смертельный крик. Я продолжал пятиться в направлении нашего абордажного дрека, в то же время старательно избегая всех неуверенно протянутых рук, которые, если бы смогли, схватили бы меня и потащили вглубь. Рулевой следил за моим отступлением с укором во взоре.

— Вы не можете просто оставить нас, сэр, — крикнул он, стараясь заглушить все стоны и жалобы. — Мы белые, как и вы! Не думайте о черномазых, сэр! Их всё равно нельзя будет продать. Но вы не можете оставить нас. Мы ведь христиане, как и вы.

— Да что ты понимаешь, чёрт побери, — крикнул я в ответ. — Я не так глуп, чтобы оставаться на борту корабля, который проклят. Идите курсом сто градусов и через сутки-двое наткнётесь на берег. Если Бог поможет. Он ведь явно помогал вам до сих пор.

Потом я ухватился за канат, перемахнул через поручни и начал, съезжать вниз. Я уже спустился довольно далеко, когда обнаружил, что внизу под моими болтающимися ногами нет палубы «Дядюшки Луи». Трусливые негодяи отчалили и стояли примерно на расстоянии кабельтова. Я призывал все возможные проклятия на их головы, пока они не повернули назад, не подошли и не сняли меня с каната, на котором я висел. Лица всей команды были пепельно-серыми. Я обложил их последними словами и сразу понял, что отойти приказал Деваль.

— Я думал, ты не вернёшься живым, — сказал он, ужом извиваясь под моим взглядом.

Я ничего ему не ответил, и прошло много времени, прежде чем я вновь к нему обратился. Да и говорить с ним, признаться, было не о чем. Каким он всегда был бесхребетным слизняком, таким и остался, только и всего.

Встреча со слепым «Бродягой» оставила свой отпечаток на «Дядюшке Луи» и подействовала даже на меня. Я просыпался среди ночи, весь в поту, в ушах эхом отдавались крики рабов. Я их слышал, и, хотя я и не видел своими собственными глазами, мой ужас был от того не меньше. Ибо что остаётся человеку от жизни, когда у него нет глаз? Лишь сплетни да пустая болтовня. Кто-кто, а уж я-то должен был это знать. Как же в таком случае смотреть через плечо? Каким образом следить за тем, чтобы никто не зашёл с тыла?

Блаженное настроение на «Дядюшке Луи» словно ветром сдуло. Люди стали хмурыми, злыми. Деваль был невыносим. Ром закончился через десять дней, не подняв дух тем, кто его пил, и потянулись дни, оказавшиеся просто катастрофой. Встреча с «Бродягой» — плохое предзнаменование, — твердили некоторые, всё больше озлобляясь. Немногие матросы доверяли Богу, хотя все были суеверны. Они придумывали то одно, то другое, отчего положение не улучшалось. И таких приходилось терпеть и ещё пытаться что-то делать! Вероятно, мне следовало принять меры, чтобы Деваля отстранили и выбрали капитаном меня. Но у меня свои принципы, один из которых — не становиться капитаном, — спасибо покойному капитану Барлоу. Я всегда на стороне экипажа судна, каков бы ни был его состав, и всегда выступаю от имени членов экипажа. Не потому, что я один из них, а потому, что хочу оставаться самим собой.

Мы месяцами кружили среди островов, по воле ветра, не видя даже вдалеке, мельком, ни одного парусника. Единственное утлое судёнышко — французскую «Надежду» из Дьепа — нам всё же удалось захватить, но нельзя сказать, что это событие разрядило обстановку, поскольку от груза «Надежды» можно было взбеситься. Двенадцать мешков перца и шестьсот тонн хлопка, конечно, ещё куда ни шло, хотя нам не нужно было ни то ни другое. А что делать с шестьюдесятью попугаями и пятьюдесятью пятью обезьянами, когда нам самим нечего ни есть ни пить! Я возражал, и всё же наши матросы взяли себе несколько попугаев и обезьян, чтобы повеселиться. И было весело, правда, не обезьянам, которые, посоленные по рецепту буканьеров, попали в наши котлы, и не нам, не имевшим ни одной спокойной минуты, пока попугаи не погибли жалкой смертью от голода.

В итоге всё подошло к концу, не только ром и настроение, но и великолепные копчёные окорока да и вода. Каждый день рано утром матросы уже были на ногах. Они сосали концы тросов и канатов, слизывая выпавшую за ночь росу. Убивали крыс, дабы у нас было немного свеженины для поддержания жизни. Да, кто-то предложил пустить в ход тараканов. Если уж французы могут есть муравьёв, почему бы нам не взяться за тараканов?

Вечные препирательства о том, что же надо делать. От омерзения ко всему одни, потеряв здравый смысл, стали ратовать за то, чтобы подойти к ближайшему берегу и попытать счастья на суше. Другие предлагали сделать набег на первую попавшуюся деревню, чтобы раздобыть женщин и рома. Многие бредили о возвращении домой, в Англию. Эти несли всякий вздор об оставленных ими девушках, о родителях, которых не видели десятки лет, запахе вереска и конского навоза, дождливых, промозглых зимних днях в вересковых пустошах и бурных потоках эля в английских пивных.