Фортуна Флетчера - Джон Дрейк

моему орудийному расчету. Одетая в матросскую форму, она носила картузы из крюйт-камеры, как и для своего ирландца до меня.

Я посмотрел на нее и заметил, что она, кажется, не боится, поэтому попытался улыбнуться и сказал что-то, чтобы показать, что я тоже не боюсь.

— Уже скоро, Кейт.

Но на самом деле, при слабом ветре, нам пришлось немного подождать, почти ничего не делая. Как и все остальные орудия на борту, наши карронады были уже заряжены, но, поскольку предполагался ближний бой, мы скоротали время до начала, забив поверх ядра заряд картечи: 400 мушкетных пуль, с любовью зашитых в холщовый мешок помощниками канонира. Помимо больших орудий на баке, там была дюжина морпехов под командованием сержанта Арнольда. Они были здесь со своими мушкетами в качестве снайперов. Общее командование было у боцмана Шоу, но если бы он пал, то я бы принял командование.

Мистер Сеймур придумал еще одно дело, пока мы ждали, а именно — развернуть все наши орудия как можно дальше вперед. Он ненадолго поднялся на бак, чтобы отдать приказ боцману.

— Разворачивай их, мистер Шоу, — сказал лейтенант. — Мы встретим первого из них не более чем в румбе от носа, так что чем дальше вперед мы их наведем, тем больше у нас шансов выстрелить первыми. — Он был в своей стихии, я полагаю. Все, чему он нас учил, вот-вот должно было пройти проверку.

Я навалился всем весом на «обезьяний хвост» — рычаг, торчащий с внутренней стороны нашей карронады, — и без посторонней помощи развернул орудие. Огромная масса дуба и железа легко двинулась на своих катках. На орудийной палубе батарея левого борта также разворачивалась вперед. Голос мистера Сеймура возвышался над визгом и стонами его орудий.

— Огонь по готовности, парни, и зарядка двумя ядрами, — сказал он. — В своем темпе, как только ваше орудие будет наведено. Мы встретим первого под острым углом, и ваша точка прицеливания — между его первым и вторым орудийными портами. Так мы пронесемся по его палубам по диагонали. Но ждите, пока не будете уверены, и не обращайте внимания, если они выстрелят первыми!

Я посмотрел на тех, кто был рядом со мной, на других мужчин у моего орудия, раздетых до пояса, как и я, с повязкой на лбу от пота.

Кейт посмотрела на меня снизу вверх, бледная как смерть, как всегда, и без выражения, которое я мог бы прочесть. Боцман смотрел на лягушатников, теребя губу и почесывая подбородок. Он бормотал и переминался с ноги на ногу.

— Начинается. Начинается, — говорил он.

Я вгляделся во врага. Они были не более чем в полумиле, шли под марселями. Один прекрасный большой фрегат шел впереди, а его товарищ — сразу за ним. Учитывая нашу и их скорость, я бы предположил, что мы сближаемся примерно на пять узлов. Но ветер стихал, и мы все двигались медленно. «Ледибёрд» шла в нашем кильватере, а «Бон Фам Иветт» медленно уходила в море. Пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-то найдет дистанцию и начнет бойню.

Затем пара белых облаков вырвалась с носа головного француза, с двойными вспышками пламени и тяжелым «бух-бух», за которым последовал ужасный, знакомый вой приближающихся ядер. Я снова был под огнем.

28

Спася своего несчастного отца от ужасной смерти в огне, БЛАГОРОДНЫЙ МИСТЕР ЛЮСИ, ослепленный, обожженный и раненый, поднял всю улицу на борьбу с опасностью, а по прибытии ПОЖАРНОЙ БРИГАДЫ КОМПАНИИ «ФЕНИКС» присоединился к работе на их помпе, пока кровотечение из его многочисленных ран не свалило его, героя на переднем крае битвы.

(Из специального выпуска «Вестника Севера», 20 июля 1793 г.)

*

Двое мужчин сидели в отдельном кабинете в «Королевском дубе», в Лонборо. На улице стоял прекрасный день, и из розового сада через открытые окна весело доносилось пение летних птиц. Но внутри комната была холодна от разрушенной дружбы. Натан Пенденнис пытался найти слова, которые растопили бы этот лед.

— Газеты сделали из вас героя, — сказал он, — вы видели репортажи?

— Нет, — ответил Эдвард Люси, — я последние десять дней провел в постели, здесь, в «Дубе», как вы знаете.

— Ах, — сказал Пенденнис, чувствуя себя так, словно он как-то бросил Люси перед лицом опасности. Он посмотрел на болезненное лицо, густо перевязанное над правым глазом, и почувствовал смущение. Эдвард Люси потерял отца и дом, и чуть не потерял зрение. Неделю после пожара его жизнь висела на волоске, и лишь в последние несколько дней врачи поняли, что он выживет. Сегодня, 30 июля, был первый день, когда Люси встал с постели. Пенденнис даже покраснел, вспомнив, как они расстались в Лондоне; его собственный высокомерный тон осуждения, а затем его собственная глупая оплошность, когда он сделал то же самое, что навлекло это осуждение на голову Эдварда Люси.

— Я приехал, как только смог, Эдвард, — сказал он, словно в оправдание. — Письмо вашего главного клерка дошло до меня в Полмут двадцать шестого, и я тут же выехал. — Он слабо улыбнулся. — Снова три ночи в дороге.

— Да, — ответил Люси.

Пенденнис порылся в кожаной сумке и протянул Люси несколько газетных вырезок.

— Посмотрите, Эдвард, — сказал он, — посмотрите, что о вас пишут. Это пришло с письмом вашего главного клерка. Моя жена и дочери плакали над ними. Они считают вас сущим сэром Галахадом.

Но Люси отвернулся.

— Нет, — сказал он, — это моя вина. Я навлек это на своего отца. Теперь он мертв, а половина Маркет-стрит сгорела дотла.

— Но вы вынесли его из огня, — возразил Пенденнис. — Он был еще жив, когда вы его вынесли. Он умер христианской смертью, в окружении друзей.

— И все же это моя вина, — настаивал Люси. — Я поступил дурно.

— Не более, чем я, — сказал Пенденнис, и оба мужчины опустили головы. Каждый страдал под совершенно непривычным бременем вины. И каждый скорбел о трагической утрате своего невинного, не знающего сомнений чувства морального превосходства над простым людом.

— Эдвард, — произнес наконец Пенденнис, — что бы мы ни сделали, что бы ни произошло между нами, мы должны действовать сообща. Во имя памяти вашего отца я предлагаю вам свою руку. Мы не можем позволить Койнвудам победить.

На мгновение Эдвард Люси не двигался. Затем он кивнул и взял