Патрик О’Брайан - Остров Отчаяния

«Женщины, однако, не беззащитны», — подумал Стивен, идя вперед к орлопу, чтобы выразить Пегги и миссис Босуэлл протест за их беспечное поведение. Хирепат недавно увел Луизу Уоган с юта вниз, и через отверстие в двери ее каюты доносились ужасно знакомые звуки, свидетельствующие, что Майкл попал в оборот.

Хотя и страстный, голос был тихим. На быстром французском Хирепата убеждали, что тот дурак, ничего не понимает, ничего вообще — никогда ничего не понимал. У него нет ни малейшего чувства такта, осторожности, деликатности или времени. Он злоупотребляет своим положением крайне одиозно. Что он вообще о себе возомнил?

Стивен пожал плечами и пошел дольше.

— Сэлюбрити Босуэлл, — произнес он, — о чем вы думаете? Как такой здравомыслящей женщине как вы, могло прийти в голову действовать настолько неосмотрительно и сказать моряку, что тот служит на проклятом корабле? Разве вы не знаете, мадам, что моряк — одно из самых суеверных существ, когда-либо рожденных? И говоря ему, что корабль проклят, даже населен призраком, вы заставили его пренебречь своими обязанностями, скрыться в темноте, когда он должен работать с парусами и тащить тросы? Тогда корабль и в самом деле становится проклятым — наскакивает на скрытую скалу, взрывается, выходит из ветра. А вы на чем плывете, мадам? И ваш ребенок, скажите?

Ему было сказано, что тот, кто золотит ей ручку фальшивым серебром, должен ожидать услышать в уплату за свое коварство предсказание дурной судьбы. Стивен оставил ее угрюмой и отстраненной, раздраженно бормочущей над колодой карт, но знал, что его слова попали в цель, и она сделает все то малое, что сможет, чтобы покончить с призрачным помощником шерифа. Этого, наверное, будет недостаточно: призрачная задница, вероятно, будет сопротивляться изгнанию нечистой силы.

— Бонден, — сказал он, — напомни мне, где бушпритная сетка?

— Что ж, сэр — сказал Бонден, улыбаясь, — эт там, куда убираем фор-стеньга-стаксель и кливер.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сопроводил меня туда после учений и пальбы.

— О, сэр, к тому времени стемнеет, — ответил Бонден, более не улыбаясь.

— Ладно. Добудь мне маленький фонарь. Мистер Бентон с радостью одолжит его тебе.

— Сомневаюсь, что это следует делать, сэр. Эт прям там, за носовой фигурой, прям над морем, если вы понимаете о чем я, не за что схватиться, лееров нет. Это слишком опасно для вас, сэр: вы, несомненно, поскользнётесь. Самое опасное место, с этими акулами, шныряющими сразу под сеткой.

— Ерунда, Бонден. Я — старый морской волк, четырехрукий. Мы встретимся здесь — как это называется?

— Недгедс[19], сэр — ответил Бонден тихим, подавленным голосом.

— Именно так, — недгедс. И не забудь фонарь, будь добр. Я должен присоединиться к своему коллеге.

На самом деле, ни Бонден, ни доктор Мэтьюрин не явились на рандеву, не говоря уже о фонаре. Старшина-рулевой передал с юнгой свое почтение: состояние капитанской гички таково, что Бонден вообще не располагает временем. А беседа Стивена с его коллегой Хирепатом затянулась далеко за полночь.

— Мистер Хирепат, — начал он, — капитан приглашает нас завтра отобедать с ним, вместе с мистером Байроном и капитаном Муром. Давайте, мы должны спешить. Нельзя терять ни минуты.

Спешная дробь барабана «все по местам» заставила его буквально прокричать последние слова, и вместе они поспешили в корму, на свой боевой пост в кокпите. Там и сидели, пока высоко над их головой длился этот ритуал, и сидели в молчании. Хирепат пару раз попытался что-то сказать, но так и не сказал. Стивен смотрел на него, прикрыв глаза рукой: даже при скупом свете единственной казначейской свечи молодой человек казался крайне бледным: бледным и удрученным. Безжизненные волосы висят патлами, взор потуплен.

— Вот и тяжелые орудия, — наконец сказал Стивен. — Полагаю, мы можем идти. Давайте выпьем по стаканчику в моей обители: есть немного виски из моей страны.

Он усадил Хирепата в одном углу треугольной каюты, среди склянок с заспиртованными кальмарами, и заметил:

— Литтлтон, грыжа, вахта правого борта, поймал прекрасную coryphene[20] сегодня пополудни. Намереваюсь потратить дневное время, препарируя её, чтобы плоть осталась еще съедобной, когда я закончу. Поэтому снова попрошу вас позаботиться о нашей прекрасной заключенной.

У Стивена имелись своеобразные нравственные границы — он не намеревался приглашать молодого человека ни с целью развязать ему язык алкоголем, ни втереться в доверие. Но даже если и намеревался, то не преуспел бы лучше. Закашлявшись от непривычного напитка — «очень хорош, благородный как лучший коньяк, но если добавить немного воды стал бы еще лучше», — Хирепат сказал:

— Доктор Мэтьюрин, помимо моего отношения и уважения к вам, я перед вами в неоплатном долгу, и мне крайне неловко быть неискренним и постоянно лицемерить. Должен сказать, что я давно знаком с миссис Уоган. Я спрятался, чтобы последовать за ней.

— В самом деле? Рад узнать, что у нее есть друг на борту: было бы мрачно путешествовать в полном одиночестве, и еще хуже после высадки. Но, мистер Хирепат, действительно ли благоразумно всем рассказывать о вашей связи? Разве это не скомпрометирует леди и не сделает ее положение еще более уязвимым?

Хирепат полностью согласился: миссис Уоган убеждала его проявлять предельную осторожность, сохранить это в тайне, и пришла бы в ярость, узнав, что он открылся доктору Мэтьюрину, который, однако, являлся единственным человеком на корабле, кому Майкл мог вообще довериться, что он сейчас и сделал: частично от того, что постоянная скрытность вызывает у него отвращение, частично потому, что хотел бы отказаться от прогулок с ней в настоящее время: у них произошла крайне болезненная размолвка. Луиза считает, что он ее домогается, используя свое положение.

— И все же, вначале она была очень рада меня видеть. Это походило на наши первые дни вместе, давным-давно.

— Полагаю, ваше знакомство довольно продолжительное?

— Так и есть. Мы повстречались во время мира, на борту Дуврского пакетбота из Кале. Я как раз закончил свою работу с Пьером Буржуа.

— Пьером Буржуа, китаистом? Китайским миссионером?

— Да, сэр. Я возвращался в Англию, намереваясь сесть на судно, направляющееся в Штаты после недели или двух в Оксфорде. Я видел, что Луиза одна и в бедственном положении — какие-то грубияны вились вокруг нее — и она с радостью приняла мою защиту. Очень скоро мы обнаружили, что оба американцы, у нас есть несколько общих знакомых, оба в основном обучались во Франции и Англии, и ни один из нас не богат. Незадолго до этого у нее произошли разногласия с мистером Уоганом — насколько мне известно, тот соблазнил ее горничную — и она путешествовала без каких-либо определенных целей, с несколькими драгоценностями и очень небольшим количеством денег. К счастью, содержание за полгода ожидало меня у отцовского агента в Лондоне, поэтому, мы зажили вместе в коттедже неподалеку от города, в Челси.