Николай Панов - Морские повести

— Прошу разрешения выйти из-за стола, — одновременно приподнимаясь, сказали Лужков и доктор.

Бубекин кивнул. Несколько других офицеров тоже вышли из кают-компании. Теперь за столом остались только Бубекин, Калугин и мистер Гарвей.

— Кажется… эр… вашему комиссару очень не понравились мои слова? — сказал, помолчав, англичанин.

— Не будем об этом говорить, — отрывисто сказал Бубекин. Он играл хлебным шариком, не глядя на Гарвея.

— Мне бы не хотелось, чтобы политика испортила наши дружеские отношения, — опять помолчав, начал Гарвей. Его хорошее настроение тоже, видимо, прошло, он покусывал тонкую губу, подтягивая бороду к зубам. — Наши офицеры не принимают политику так близко к сердцу. Политика — не дело военных…

— Не будем об этом говорить, мистер Гарвей, — снова повторил Бубекин.

Но Гарвей был задет за живое.

— Интолеренс… эр… нетерпимость ваших людей удивляет меня. Я спокойно выслушивал все, что говорилось здесь, даже самые детские, наивные вещи…

— Наивные вещи? — сдвинул брови Бубекин.

— О и́ес… Се́тенли…[14] — волнуясь, Гарвей все чаще прибегал к своему языку. — Зачем заниматься напрасной — как это сказать по-русски?.. — похвальбой… например, о встрече с немецкими кораблями…

Он замолчал. В кают-компанию вошел Гаврилов, поставил чистый прибор перед креслом командира, бесшумно вышел.

— Я не хотел говорить при матросе, но неудобно офицерам болтать о бессмысленных вещах… — снова заговорил канадец. — Немцы пошлют в рейд по меньшей мере тяжелый крейсер. Если самостоятельно завяжем с ним бой, попадем на обед акулам…

— Косаткам, мистер Гарвей, — поправил Бубекин.

— О да, косаткам по-русски. — Гарвей горячился все больше. — А в лучшем случае нам придется проводить наши последующие обеды в фашистской кают-компании, что мне лично крайне несимпатично, так как я не люблю немцев.

— А как это может произойти, мистер Гарвей? — с подчеркнутым любопытством спросил Бубекин.

— А вы не догадываетесь сами, мистер Бубекин? Если, на свое несчастье, мы сойдемся с немцами на дистанцию орудийного выстрела, нас подобьют сразу. Немцы — прекрасные артиллеристы, они доказали это еще в Ютландском бою против Гранд Флита. Но я надеюсь, что наш милый «Громовой» не пойдет сразу ко дну, мы успеем спустить шлюпки, а немцы все же не такие звери, чтобы не подобрать терпящих бедствие.

В кают-компанию быстро вошел командир, потирая замерзшие руки. Он сел на свое место. Гаврилов подал ему на тарелке большой, отливающий желтым жиром, окутанный паром мосол. Ларионов стал срезать с него ломтики мяса.

— Да, вы так рассчитали? — сказал Бубекин. При входе командира он встал, сел только тогда, когда командир опустился в кресло. — Вы плохо рассчитали, мистер Гарвей. Как старший офицер заверяю, что никогда, ни при каких обстоятельствах экипаж «Громового» не сдастся в плен! Если мы будем подбиты, уверен, что поступим так, как вел себя экипаж русского крейсера «Варяг» в бою с японцами, как вел себя наш североморский тральщик «Туман», когда встретился с тремя эсминцами немцев. Уверен, что наши офицеры и матросы вели бы стрельбу до последнего мгновенья и ушли бы под воду с развернутым флагом на гафеле «Громового».

Он замолчал. Были слышны только дробные удары волн в стенки кают-компании, скрип переборок, тиканье стенных часов. Гарвей встал, засовывая в карман кителя свой пестрый жестяной портсигар.

— Вот что будет, мистер Гарвей, если командир «Громового» решит дать самостоятельно бой немецким кораблям и нам не повезет в этом бою, — продолжал, глядя на него исподлобья, Бубекин. — А любого труса и паникера, если такой найдется на корабле, застрелю собственноручно на месте.

— Что ж, — сказал Гарвей. Его большая белая рука, сжавшая недокуренную сигарету, не дрожала. — Восхищаюсь фанатизмом русских моряков.

— Фанатизм совсем не то слово, — возмущенно вмещался Калугин. — Когда русские приняли на себя удар германских армий, спасли от полного порабощения Европу, вы не называли нас фанатиками, мистер Гарвей!

Гарвей бросил на него хмурый взгляд и вновь устремил глаза на Бубекина.

— Что же касается меня, старший лейтенант, уверяю вас, меня не придется расстреливать на месте. Я догадывался, куда иду, когда подписывал договор на службу в России…

— Он шутит, мистер Гарвей, — неожиданно сказал Ларионов. — Вы еще плохо знаете нашего старпома. Наш старпом большой шутник.

Бубекин сидел насупившись, снова катал хлебный шарик.

— К тому же, Фаддей Фомич, — продолжал капитан-лейтенант, — насколько я слышал теоретическую часть разговора, мистер Гарвей по-своему прав. Как правило, два эсминца не могут самостоятельно дать бой тяжелому крейсеру.

— Прошу разрешенья выйти из-за стола, — сказал канадец, в точности копируя интонации русских офицеров.

— Пожалуйста, мистер Гарвей! — любезно привстал Ларионов.

Гарвей вышел, держась очень прямо и напряженно.

Несколько времени командир молча ел суп.

— Ну, зачем связался с ним? — вяло произнес он. — Нехорошо получилось.

— За душу он меня взял, холодный гад, — сказал Бубекин, как бы извиняясь. — Вы всего, не слыхали, Владимир Михайлович. Он тут разговорился, что ставку делал на нас, будто в очко играл. Что на деньги с русских походов откроет какое-то предприятие в Нью-Йорке. Снегирева чуть не стошнило.

— Нехорошо, вроде хвастовства получилось, старпом, — сказал капитан-лейтенант Ларионов.

— Сам чувствую, что нехорошо, — покосившись на Калугина, пробормотал Бубекин.

— И разговоров таких не нужно допускать в кают-компании.

— Есть не допускать таких разговоров, — четко сказал Бубекин.

Он вышел из-за стола, подошел к никелированному кругу барометра, постучал ногтем по стеклу.

— Как барометр, Фаддей Фомич?

— Падает, Владимир Михайлович.

— Второе, Гаврилов! — крикнул Ларионов, вытирая губы салфеткой.

— Разрешите выйти из-за стола, — приподнялся Калугин.

— Прошу! — сказал задумчиво смотревший на него капитан-лейтенант.

Кают-компанию покачивало сильнее. Стараясь ступать как можно более твердо и широко, Калугин прошел в каюту Снегирева и, сбросив валенки, забрался на отведенную ему верхнюю койку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В коридоре раздался дружный смех нескольких людей, задержавшихся у двери в каюту.

— Этот рассказ про фашистскую трусость я на переднем крае от разведчиков слышал, — донесся голос Снегирева. — При случае, за перекуркой, расскажите матросам… Ну, товарищи партбюро, повторяю: главная задача на сегодняшний день в дозоре — готовность к бою всех механизмов и наблюдение. Не только для сигнальщиков — для всего личного состава на верхней палубе. Пусть агитаторы напоминают почаще: кто в море первый увидел врага — наполовину уже победил. Свободны, товарищи. Мичман Куликов, зайдите ко мне.