Патрик О’Брайан - Остров Отчаяния

— Господа, извините меня, — сказал Стивен, сворачивая салфетку. — Надеюсь снова присоединиться к вам перед тем как подадут сыр, козий сыр с Сантьягу.

— Итак, сэр? — сказал он Мартину в лазарете для заключенных. Мартин не ответил, ткнув пальцем. — Иисус, Мария и Иосиф, — прошептал Стивен.

Все три пациента покрылись багровой сыпью, зловеще темной и необычайно обильной: не осталось никаких сомнений — это тюремная лихорадка, причем самой смертоносной разновидности. Он понял это сразу как увидел, но для очистки совести проверил остальные симптомы — петехии[11]), явственно прощупываемую селезенку, сухой коричневый язык, запекшиеся губы, крайне высокую температуру: налицо имелись все.

— Теперь мы знаем, что это, — выпрямляясь, сказал Стивен. — Мистер Мартин, я уверен, вы вели самые скрупулезные записи: когда мы объединим наши наблюдения, то без сомнения внесем существенный вклад в описание этой болезни. До сегодняшнего дня это был самый примечательный набор аномалий, теперь так убедительно разрешившийся. Немного шпанской мушки, будьте добры: пусть Сомс приготовит три turpentine enemata[12]) и передайте ножницы. А пациентам, которые теперь почувствовали себя лучше, на английском сказал, — Теперь мы нападем на корень зла: не унывайте.

Пациенты улыбнулись: самый сильный из них сказал, что они снова увидят Англию, и ему бы хотелось добыть еще одного зайца на землях мистера Уилсона. Врачи взглянули на него с благодарностью.

Стивен и Мартин испробовали все возможные средства, все известные им способы облегчения страданий: обтирание губкой, холодные обливания, обривание головы, но прогрессирование болезни сменилось от чрезвычайно медленного к чрезвычайно быстрому. Поскольку день близился к учениям, Стивен направил записку, с просьбой не стрелять из пушек, хотя к этому времени двое больных уже находились в бодрствующей коме с широко распахнутыми глазами, но их сознание где-то настолько далеко, что никакие пушки никогда их не пробудят. Когда прозвучала команда спустить гамаки, третий впал в бормочущий бред, а когда зажгли огни — в кому.

В лазарете горели лампы, и в блестящих глазах пациентов Стивен прочел крайнее разочарование, потерю доверия и глубокий упрек. Между двумя и четырьмя утра все трое скончались. Они закрыли им глаза, и Стивен приказал фельдшеру с рассветом позвать парусного мастера, после чего лег спать, а пока шел в корму, в свою каюту, то заметил, что корабль не движется: бесчисленные звуки, говорившие о движении, стихли, а плеск воды, обычно проносящийся прямо у него над головой, замер.

Глава пятая

«Леопард» потерял северо-восточный пассат на 12 градусах 30 минутах северной широты, намного раньше, чем ожидал Джек. Капитан как мог противился чувству горечи, но в настоящее время был вынужден признать факт, что в этом году полоса штиля сместилась на север дальше обычного, и его корабль попал в эту полосу, попал глубоко, до последнего дуновения использовав умирающее дыхание настоящего ветра. День за днем безжизненный корабль с обвисшими парусами лежал, безвольно вращаясь во все стороны. Иногда от беспорядочной бортовой качки большая часть матросов снова страдала от морской болезни, а иногда «Леопард» раскачивался так сильно, что Джек приказывал спустить брам-стеньги прежде, чем те сами отправятся за борт, а иногда лежал неподвижно, и весь день доканывала жара от солнца, скрытого в дымке. Даже в утренние часы было душно, вдоль всего ночного горизонта сверкали молнии, и иногда ночью, но чаще днем, теплый дождь обрушивался сплошной стеной так, что на палубе с трудом можно было дышать, а вода хлестала из шпигатов обоих бортов как из мощного шланга.

Иногда, после этих ослепляющих ливней как будто возникал ветерок, и Джек разворачивал с помощью буксировки нос «Леопарда» в надежде поймать хоть что-то. Но редко бывало, когда ветер подхватывал корабль — намного чаще морщинил поверхность моря в полумиле или дальше и шлюпки (по два матроса на банке) напрягались, чтобы дотянуть туда двухпалубник до того, как тот стихнет — тщетный, утомительный труд в девяти случаях из десяти. И эти ветры, в том виде, в каком появлялись, могли дуть с любого направления и стремились скорее вернуть корабль назад, чем продвинуть вперед. Почти все время «Леопард» находился в том же участке в несколько квадратных миль, окруженный собственными отходами, пустыми бочками и бутылками из кают-компании. Все же сам по себе этот уголок моря находился в движении. Каждый раз, когда удавалось совершить хорошее измерение или взять удвоенную амплитуду, Джек фиксировал местоположение: превосходные наблюдения Луны и Альтаира показали, что используемые им хронометры — превосходная пара, гордость производителя — показывают время, всего на несколько секунд отличающееся от гринвичского, а море, в котором барахтался «Леопард», очень медленно дрейфует на запад и немного на юг круговым движением, требующим столь значительного времени для завершения, что он бросил расчеты.

Как всякий моряк, Джек слышал о судах, попавших в полосу штиля, беспомощно лежащих в дрейфе в течение недель и даже месяцев, поедая припасы и обрастая водорослями. У него самого хватало печального опыта, и, исследуя небо, море, плавающие водоросли, птиц, рыб, движение воздуха и все те мелкие детали, так много значащие для того, кто на море с юных лет, ему казалось, что «Леопард» в крайне неприглядной ситуации: унылый корабль под гнетом жары, болезни и страха будущего.

Однажды мимо прошла стая китов: кашалоты, пускающие фонтаны, уверенно плывущие под водой, ныряющие, всплывающие снова — около пятидесяти огромных, безмятежных, быстро перемещающихся туш. Некоторые настолько приблизились к кораблю, что он мог разглядеть их дыхала. Одна из них была самка с детенышем не больше «леопардовского» баркаса. Хотя на борту находилось полдюжины китобоев, не прозвучало ни звука: команда, напуганная тюремной лихорадкой, удрученная, измотанная буксировкой, просто бросила за борт взгляд, безразличный взгляд, не более. В другой раз появилось множество водорослей — возможно, какое-то медленное течение из далекого Саргассового моря, а с ним множество птиц, ранее Джеком никогда не виденных.

Бесполезно посылать за Стивеном в любом случае: тот заперт в носовой части, превращенной в один большой лазарет, отделенный переборками — запретная территория, которую доктор покидал только ради ежедневных похорон. В начале эпидемии Стивен окурил все судно, секцию за секцией, большим количеством серы, отослав матросов в шлюпки или на мачты, и удалился со всеми пациентами, пожелав, чтобы Джек заткнул и просмолил переборки в надежде остановить распространение инфекции.