Патрик О’Брайан - Остров Отчаяния

Слово «преступление» в разговоре с молодой осужденной показалось ему неловким, но миссис Воган лишь тихим голосом, полным раскаяния, что не знала об этом, что она просит прощения и больше это не повторится.

— Фонарь пришлют немедленно. Есть у вас еще какие-нибудь пожелания?

— Если это позволительно, я бы хотела иметь при себе свою камеристку, это было бы удобно для нас обоих — а то как бы бедняжка не попала в беду. И если бы мне разрешили прогулки на свежем воздухе… если это не чрезмерная просьба. И если бы кто-нибудь сжалился и убрал крысу — я была бы весьма обязана.

— Крысу, мэм?

— Да, сэр, вон там, в углу. Мне в конце концов удалось ее стукнуть туфлей по голове, здесь кипела настоящая битва.

Джек пинком отправил труп крысы за дверь, сказав, что все будет исполнено, а фонарь пришлют тотчас же, пожелал даме хорошего дня, и ретировался. Отправив надзирателя решить вопрос со служанкой миссис Воган, он присоединился к Стивену, который, стоя под решеткой сухарного погреба, держал за хвост злополучную крысу, и внимательно ее осматривал. Крыса была беременная, на позднем сроке, весьма блохастая, и с обилием ран, не считая последней, фатальной, от удара каблуком.

— Вот она какая, миссис Воган, — заметил Джек. — Было интересно взглянуть на нее после всего, что про нее сообщили. А тебе она как?

— Дверь и так-то узкая, а ее еще напрочь закупорила твоя немалая туша. Так что я даму даже не видел.

— Опасная женщина, как мне передали. Угрожала то ли пистолетом премьер-министру, то ли взорвать Парламент. В общем, что-то ужасное, о чем не следует говорить громко — так что мне было любопытно взглянуть на нее. Редкой смелости особа, в этом я теперь уверен: жуткий четырехдневный шторм, а ее каюта сияет, как медный гвоздь!

— Боже, Стивен, — Джек и доктор сидели в кормовом салоне, сменив изгвазданную внизу одежду, и любовались на кильватерный след «Леопарда», белый на ярко-синем, — видел ли ты когда-либо более жуткий бардак, чем нынче в форпике?

Джек был в отчаянии, как только он вспоминал о форпике, его грызла мысль о том, что он не справляется со своими обязанностями: камеру не следовало встраивать так, чтобы ее могло затопить, а высокое основание, на котором она была надстроена, сработало, как дамба — теперь это было очевидно. Но, по крайней мере, теперь так же очевиден был и простой способ исправить ситуацию. И ему следовало бы требовать отчетов от суперинтенданта. Хотя тот и не обязан был отчитываться чаще раза в неделю, и еще до выхода из Спитхеда было ясно, что тот за фрукт — все равно надо было требовать отчетов. А сейчас этот злосчастный злобный надутый индюк мертв, а, значит, Джеку надо взвалить ответственность за узников на неграмотных полоумных надзирателей — или взять ее на себя. И тогда, пойди что-нибудь не так — на него обрушится гнев не только Адмиралтейства, но и Морского министерства, отдела перевозок, отдела снабжения, министерства по делам колоний, государственного секретаря… И еще не меньше полудюжины сановных туш — и все потребуют отчетов по счетам, ваучерам, квитанциям; посыплются выговоры офицерам — за перерасходы сумм, и нескончаемая официальная переписка.

— Нет, — отозвался Стивен, вспомнив все виденные им тюрьмы, — не видел.

В испанских тюрьмах было так же грязно, в подземных казематах Лиссабона было не менее мокро — но их хоть не швыряло во всех направлениях. Там можно было умереть от истощения и еще от кучи разных болезней — но не от морской болезни (позорнейшая смерть).

— Точно, не видел. И сдается мне, что теперь, когда их врач окончательно и бесповоротно мертв, мне придется заботиться об их здоровье. И мне необходим второй помощник.

Как врачу на корабле четвертого ранга, Стивену были положены два ассистента. Несколько вполне квалифицированных специалистов, включая недавних сослуживцев, обращались к нему, ибо доктор Мэтьюрин не был обделен вниманием коллег. Его «Соображения об улучшении корабельных лазаретов», «Мысли о профилактике болезней, свойственных морякам», «Новая методика надлобковой цистотомии» и «Трактат о путях заражения лихорадкой» были прочитаны от корки до корки всеми мало-мальски смыслящими хирургами Королевского Флота, вояж с ним означал профессиональный рост и карьерные перспективы в дальнейшем. А то, что он служил под началом Счастливчика Джека Обри, обещало неплохие призовые суммы: помощник судового врача «Боадицеи», например, уволившись со службы, на свою долю призовых купил практику в Бате, и уже держал собственный выезд. Но верный принципам конспирации, предостерегавшим от обзаведения доверенными слугами, Стивен никогда не брал дважды одного и того же помощника. В этот раз он не только отклонил предложения тех, кого знал, но и вообще решил ограничиться одним человеком, Полом Мартином: отличным анатомом с Норманнских островов, рекомендованным Стивену его другом по «Отель Дье» Дюпютреном. Мартин, будучи поданным Короны (точнее, герцога Норманнского), большую часть жизни провел во Франции, где и опубликовал свой «Оссибус» — работу, что произвела фурор среди разбиравшихся в костях по обе стороны Ламанша. По обе, ибо, несмотря на войну, наука по-прежнему не знала преград — и Стивен тоже был приглашен обратиться к учащимся Парижского Института. Путешествие было разрешено обоими правительствами, и состоялось бы, если б не история с Дайаной Виллерс и еще некоторыми до сих пор не решенными обстоятельствами.

— Капеллан. Капеллан, как ты выражаешься, мог бы стать подкреплением. Я знавал священников, неплохо изучивших медицину, которые могли прекрасно помочь хирургу в бою. Не только псалмами и наставлениями, так что (а ведь и хирурги не бессмертны) — и они были бы вполне полезными членами экипажа. Поэтому меня всегда удивляло твое нежелание иметь их на борту. Я не беру в расчет варварские предрассудки слабых разумом насчет кошек, покойников и священников на борту — ты им не подвержен.

— Вот что я тебе скажу, — тон Джека был мрачен, — я уважаю духовенство, конечно, и Христово учение, но я не могу убедить себя, что священник уместен на военном корабле. Ну хоть взять это утро… В воскресенье на службе он бы увещевал относиться друг к другу как братья, не сотворить зла ближнему, ну, ты понял. Мы все говорим «Аминь» — и «Леопард» идет дальше — со всеми этими людьми в кандалах в дерьмовой дыре в носу. Но это только о том, что раскрылось мне этим утром, а вообще говоря, довольно странно, почти ханжество — призывать команду военного судна, готового к бою, возлюбить врагов своих и подставить другую щеку. Черт возьми, да все мы, до последнего матроса, тут затем, чтобы снести с поверхности моря любого врага, которого сможем. Если команда уверует всерьез — где будет дисциплина? А если не уверует — это насмешка над святыми вещами и прямой путь в пекло. Поэтому я предпочитаю читать им Военный Кодекс или рассказывать об их долге. На мне нет стихаря и прочей мишуры — так что меня нельзя понять превратно.