Анатолий Вахов - Фонтаны на горизонте

Она посмотрела на дверь гостиной и, понизив голос до шепота, добавила:

— Это к тебе... большевик ходит... я догадалась...- Красивое лицо молодой, тридцатилетней женщины нервно дрогнуло. Северов почему-то вспомнил марширующих интервентов в центре города, нахмурился, почти сухо сказал:

Это, Соня, русский ко мне приходит. Такой же, как мы с тобой. Предчувствие же твое тебя обманет. Ну, будь умницей. Я должен идти.

Пригласи обедать этого господина, — предложила примиряюще Соня.

Иван Алексеевич молча кивнул и вошел в гостиную. Ему навстречу с дивана поднялся коренастый человек с густой копной каштановых волос, одетый в белый летний костюм и такую же рубашку, с узким сиреневым галстуком. К дивану была приставлена трость с костяной ручкой.

Прошу извинения за опоздание, господин Хайров,— протянул руку Северов.

Накануне отхода всегда много хлопот, — улыб нулся Хайров, отчего его широкое лицо с узкими глазами приобрело почти мальчишеское выражение. Гость был мо ложе Северова лет на десять, но из-за усов выглядел старше.

Они сели. Хайров голову держал, немного склонив к правому плечу, точно к чему-то прислушиваясь. С монгольским разрезом глаза из-под светлых бровей смотрели на капитана внимательно. Иван Алексеевич ждал, что скажет гость. Тот неожиданно спросил:

Вы чем-то расстроены, Иван Алексеевич?

Да, — кивнул Северов и рассказал о том, что видел на улице, возвращаясь из порта.

— Должно ли это вас удивлять? — пожал плечами Аиров.

Но это же русские, — Северов поднялся на ноги и заходил по гостиной: — Русские зовут интервентов на Москву!

А разве французский король не звал пруссаков на Париж, — усмехнулся Хайров. — Нет, там, на Свет ланке, не русский народ. Им нужна не Москва, им нужны деньги, нажива, власть, сладкая жизнь, а кто будет комендантом Москвы — японец или американец, — им все равно. Да что говорить...

Иван Алексеевич должен был признать, что он почти всегда соглашается с Хайровым. Так повелось еще с шестнадцатого года, когда они впервые встретились. Это произошло в Сиднейском порту, где «Кишинев» брал груз австралийской шерсти. К Северову пришел Хайров и сказал:

— Смогли бы вы взять меня в качестве матроса? Документов у меня нет, но мне очень нужно вернуться в Россию.

Было что-то подкупающее в Хайрове. Северов ответил:

Я могу вас взять, но во Владивостоке... Там сей час очень строго. Вы рискуете...

Я знаю, — спокойно ответил Хайров.

...В день прихода во Владивосток Хайров как-то незаметно исчез с судна. Боцман пожалел:

— Хороший матрос был, а сбежал. Я же его не обижал.

А через несколько дней Северова в порту остановил

незнакомый моряк:

— Благодарим вас за помощь!

Моряк ушел быстрее, чем Северов успел что-либо спросить. Иван Алексеевич был удивлен, а вскоре и встревожен. Он всегда стоял в стороне от политики, не интересовался ею, революционеров считал фанатиками и как-то в одной из владивостокских газет прочитал заметку о том, что в город из Японии, Америки, Австралии тайком пробираются немецкие агенты, шпионы, чтобы вредить в тылу русской армии[1]

С началом первой мировой войны через Владивосток из эмиграции тайно возвращалось много большевиков, в том числе и из Австралии

«Неужели и этот матрос был немецким шпионом?» — ужаснулся Северов и надолго потерял покой, считая себя чуть ли не предателем Родины. Его душевные переживания не остались не замеченными женой, и она не раз пыталась расспросить мужа, что его мучает. Иван Алексеевич отвечал уклончиво.

Это происшествие имело неожиданные последствия. Северов стал интересоваться тем, что происходит в стране, а когда царь отрекся от престола, это почему-то его не взволновало. Иван Алексеевич тогда даже упрекнул себя: «Как же я, потомственный дворянин, могу так равнодушно смотреть на гибель империи? Дворянин? Что собственно это значит? Чем я или мой отец отличались от простых людей, тех же матросов на моем судне? Наша с братом жизнь разве зависела от нашего дворянского звания?» Такие мысли все чаще приходили к Ивану Алексеевичу, он долго и мучительно над ними размышлял, но ответа не находил. Эмигрант Хайров стал уже забываться, как вдруг неожиданно напомнил о себе.

В ноябре семнадцатого года, когда Владивосток с запозданием получил весть об Октябрьском перевороте, Иван Алексеевич как-то бродил по городу. На всех перекрестках толпился народ. Около вокзала шел митинг. Какой-то верзила, взобравшись на трамвай, кричал, яростно размахивая руками:

— Теперь свобода для всех! Нам не надо никакой власти! Пусть торжествует анархия, когда мы сорвали цепи рабства вот с этих рук!

Верзила потряс над головой руками. Ивана Алексеевича это позабавило и встревожило. В городе действительно не было порядка, консульский корпус угрожал интервенцией.

— Не слушайте этого болтуна, Иван Алексеевич, — услышал Северов веселый голос. — Он о цепях рабства и представления не имеет. Крикун, в мутной воде рыбку пытается поймать. Не выйдет!

Северов с изумлением увидел рядом с собой Хайрова, того самого матроса из Сиднея, которого принимал за немецкого шпиона.

- Вы?— вырвалось у Северова.

- Я, Иван Алексеевич, — кивнул Хайров и приподнял кепку, Широко улыбаясь. — Я, как видите. Узнаете?

На Хайрове был бушлат с алым бантом. Капитан не знал, что и подумать, поэтому спросил:

- Вы все время во Владивостоке?

- Да, куда денешься, — развел руками Хайров. — Работы много, а еще больше предстоит, — он строго посмотрел на разорявшегося анархиста. — Власть нашу надо укреплять, а вот таких научить свободу ценить.

Иван Алексеевич был ошеломлен, узнав, что Хайров большевик, раньше находился в подполье, а теперь член Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. Их встречи становились все чаще. Северов все больше нуждался в беседах с Хайровым, который уже давно перестал быть в его глазах матросом. Это был человек, хорошо знающий для чего он живет и что должен делать, куда идти. Иван Алексеевич не разделял многих высказываний Хайрова, но охотно согласился на его просьбу принять на судно трех матросов, так же охотно совершил рейс с боеприпасами для Красной гвардии Камчатки...

В конце июля восемнадцатого года, вернувшись из очередного рейса, Северов застал Владивосток в руках восставших чехословаков и белогвардейцев. Власть Советов была свергнута. В бухте Золотой Рог стояли американские крейсеры «Суффолк» и «Бруклин», японский «Ивами», а по улицам города расхаживали патрули интервентов. Вот тогда-то Северов и вспомнил слова Хайрова о том, что еще предстоит большая борьба. Присутствие иностранцев оскорбляло Ивана Алексеевича. Он невольно жаждал встречи с Хайровым, но тот исчез. Северов был в смятении, все вокруг казалось ему каким-то издевательством над русским народом. Администрация «Доброфлота», которому принадлежал «Кишинев», также была в растерянности. Среди моряков началась безработица.