Кавказская слава России. Время героев - Владимир Александрович Соболь

языки и историю. Только не европейские, а тех народов, среди которых ему приходится действовать. Он, безусловно, умен – посмотрите, как тихо сейчас в подвластных ему провинциях. Что же касается нравственной физиономии, то – Алексей Петрович рекомендует его всем как благородное существо. Чего же, простите, больше?

Грибоедов скатал шарик из мякиша, выщелкнул указательным пальцем и засмеялся довольно. Очевидно, попал, куда целил.

– Смотрите-ка, Сергей Александрович, молчун-молчун, а какую речь закатил!

– Могу еще добавить, – продолжал не остывший Новицкий, – что именно такие люди, как князь Мадатов, как подполковники Греков, Швецов, как другие майоры, штабс-капитаны, поручики, есть люди, достойные описания. На них держится государство, на них опирается страна, надеется наш народ. На них, а не на, извините уж, милых вашему сердцу говорунов.

– Это вы перехлестнули, – пробурчал Грибоедов. – Не одной армией держится государство. А крестьяне, купцы, аристократия? Каждое сословие приходится к своему месту.

– Оспорить это никак невозможно. Но что же станется с посевами, лавками, особняками, если штыки и сабли не охранят их от зависти злобных соседей?

Грибоедов надул щеки и медленно выпустил воздух.

– Вам, Сергей Александрович, по роду ваших занятий везде мерещатся злобные физиономии. Это я, заметьте, не в осуждение, а только о реальном состоянии дел и умов. Так и, вообразите, обер-полицмейстер Тифлисский пытался недавно посадить под домашний арест двух английских путешественников. Якобы приехали они в Грузию как агенты Аббас-мирзы.

– Как фамилии англичан? – быстро спросил Новицкий.

Грибоедов взглянул на него с удивлением.

– Линдсей и Макинтош. Вы знакомы?

– Нет. Но в горах я встречал англичанина. Впрочем, он представился иным именем.

– В горах британские агенты очень даже возможны. Но в Тифлисе? Зачем? Да сами же тифлисцы за минимальную плату перенесут персиянам всё и даже свои бессмертные души! [89]

– Так уж всё? – усомнился Новицкий. – И неужели же все?

– Ну, не все, – уступил Грибоедов. – Пусть трое из четырех… Хорошо, двое из троих. Вы довольны?

– Нет. Если вы так уверены, что местные жители настроены против нас, что мы здесь, по-вашему, делаем?

– Как вы сказали только что – оберегаем наши сословия: первое, второе, третье, а также четвертое. Замечу, что собственные границы удобнее стеречь с внешней их стороны. И аборигенов заодно защитим. А если кого и стесняем, то, опять-таки, ради их пользы.

– Защитим же от персиян. О которых вы меня предупреждали. Там, в Тифлисе, помните, в доме Мадатова.

Грибоедов засмеялся. Улыбка хорошо шла к его лицу, как и ко всему округлому, рано располневшему телу.

– Поймали вы меня, Сергей Александрович. Да, предупреждал, не отрекаюсь. И персы, и турки, все до сих пор смотрят на Закавказье словно на свое наследственное владение. Так что мы не только топчем эту землю, мы ее и стережем. Только – не следует рассчитывать на благодарность. Ни грузин, ни армян, ни татар, ни даже наших сословий. Память народов удивительно коротка. Во всяком случае, на хорошее. Как говорят в этих местах: что стоит услуга, которая уже оказана!.. Однако далеко же нас занесло от первоначальной цели нашей беседы. Может быть, вернемся все-таки к пьесе. Мы начали, помнится, обсуждать Чацкого. И мне показалось, что вы…

– Да, разумеется, – подхватил новый поворот беседы Новицкий. – Мне пришло на ум забавное соображение. Вы говорили о страсти сочинителей рассказывать свои пьесы, повести, стихотворения, даже самые замыслы людям даже, в общем-то, посторонним. Что-то подобное просвечивает в вашем герое. Он тоже сочиняет, только себя самого, а потому и торопится сообщить всем и каждому, что он только что выдумал… или, может быть, отыскал… даже не в мире, а в своих отношениях с ним.

– Мысль, в самом деле, забавная, – протянул Грибоедов. – Но ежели так, то позвольте спросить…

Что хотел спросить сочинитель у слушателя, осталось Новицкому неизвестным. Дверь распахнулась, и заспанный Сашка впустил в комнату неизвестного капитана. Кажется, его рота, вспомнил Сергей, несла караул в станице.

– Господин Грибоедов, командующий просит немедленно. Фельдегерь прискакал, дело, стало быть, срочное. А, – обрадовался он, увидев Новицкого. – И вы здесь! А я уже людей к вам послал. Тоже, пожалуйста, будьте любезны…

В комнате у Ермолова, той самой, которую они покинули часа три назад, толпилось народу много больше, чем собиралось на чтение. Дверь не успевала закрываться, потому как подходили все новые офицеры. Потом кто-то и вовсе подпер ее собственным телом, чтобы остальные не задохнулись в своих испарениях.

Ермолов встал, шум в комнате вскипел, подобно прибрежной волне, и опал совершенно.

– Господа! – сказал командующий и строго оглядел собравшихся в комнате. – Страшное известие получено мною из Таганрога. Государь наш император Александр – скончался!

Алексей Петрович издал шумный короткий звук, словно всхлипнул и размашисто перекрестился. Все повторили жест генерала.

– Ох! – проронил Грибоедов вполголоса. – Теперь в Петербурге какая, должно быть, кутерьма начинается.

Странную фразу Новицкий тогда не понял, но крепко запомнил…

III

Пока слуги нагружали кареты, таскали вниз тюки, сундуки и кофры, Мадатовы прощались в кабинете князя. Валериан в последний раз пытался отговорить жену от задуманного путешествия, но все его разумные доводы плавились в пламени яростной решимости Софьи.

– А я тебе говорю, что я должна ехать, что я обязана быть рядом с ней в эти дни! – повторила она, наверное, раз в десятый.

Что-то хрупнуло. Валериан глянул вниз и поморщился – гипсовая фигурка забавного олененка, которую он бессознательно вертел в руках, раскололась под его пальцами. Он смахнул обломки на пол, вскочил, быстрыми шагами пересек комнату и остановился у окна. Слякотная погода пришла в Тифлис, дождь моросил с утра, уныло и безнадежно. Такова была зима в долине Куры. Но Мадатов знал, что те же самые тучи высоко в горах уже не сочатся сыростью, а бешено извергают хлопья снега.

– Я понимаю, что ты должна быть у императрицы. Но как в такую погоду переехать Крестовый? – сказал он, не оборачиваясь, потому что произносил эти слова за один сегодняшний день далеко не впервые.

Софья поднялась, подошла к мужу, положила руки на плечи и прижалась к мощной спине.

– Это мой долг, – шепнула она. – Жена генерал-майора князя Мадатова тоже хорошо знает, что есть чувство долга.

Валериан повернулся, взял ее за руки, отвел к дивану, посадил и сам примостился рядом.

– Хорошо. Я не буду тебя отговаривать. Но обещай мне, что будешь слушать Петроса беспрекословно. Я вызвал его только для того, чтобы он провел тебя во Владикавказ. Если он скажет, что дорога закрыта и надобно возвращаться, значит, надобно возвращаться. Обещаешь?

– Обещаю, – твердо сказала Софья, глядя ему в глаза.

Валериан почувствовал, что он вот-вот