Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Все сие доставило нам трудов и хлопот множество, и мы как ни спешили, и как ни напрягали силы свои, переменяя друг друга в писании, но принуждены были препроводить в том несколько дней сряду, и иметь не только много труда, но и беспокойства, ибо везде должны были таскаться по черным избам, и тананакать с глупыми мужиками; а притом и терпели иногда кое в чем недостаток и нужду.

 Но как бы то ни было, но наконец дело свое мы кончили, и как сия последняя часть (волости) лежала всех ближе к Москве, то и отправились мы уже из ней прямо в сей столичный город и к князю. Князь принял меня очень ласково и был крайне доволен моим послушанием и трудом, употребленным к описанию волости, а особливо всеми замечаниями, сделанными мною в рассуждении оной. Сие удовольствие его увеличил еще более г. Шебашев рассказыванием ему о всей моей деятельности и о вхождении во все подробности и, признаваясь прямо, что он один без меня не мог бы и половины того сделать и многие вещи не пришли бы ему и на ум. Не можно изобразить, с каким удовольствием князь сие слушал. Оно написано было у него на лице, и ласки, с какими благодарил он меня за то все, доказывали мне ясно, что был он мною очень доволен. А все сие и побудило его меня потом спросить:

 — Что ж, какова вам показалась волость, и могу ли я надеяться быть с вами короче знакомым?

 — Конечно, изрядная, — сказал я.

 — О, когда так, — воскликнул князь с удовольствием, — так дело наше сделано; пожалуй–ка руку, и сем ударим по рукам в достоверность того, что вы будете моим, а я вашим.

 Чувствительна мне была таковая его поступка. Я благодарил за его ко мне благоволение и рекомендовал себя в продолжение оного и его к себе доверенности и милостей.

 С сего часа начали мы с ним уже совокупно помышлять и совещаться о том, что нам предпринимать тогда далее и не нужно ли употребить еще каких предосторожностей прежде окончательной покупки сей сторгованной уже совсем волости. Я, изображая ему доброе и худое, замеченное мною в волости и ее частях, и показывая ему маленький, сделанный мною вчерне антрельный абрис {Антрельный абрис — вводный очерк, набросок.} положения всех сел и деревень, не преминул упомянуть и о сомнительствах, какие я возымел о нерешенных еще спорах по землям села Спасского и о могущих произойтить от того нам впредь многих хлопот и беспокойств.

 — Мне очень жаль, — продолжал я ему говорить, — что за неимением сим землям еще плана не можно мне было получить точнейшего о спорах сих понятия; но если бы благоугодно было вашему сиятельству самим лично побывать в сей волости и осмотреть оную, что и для всего прочего было бы не худо, то могли бы мы, может быть, и о том добиться лучшего толка, нежели какой могли мне дать тамошние мужики и глупый их прикащик. Вы могли бы пригласить к себе того самого землемера, который межевал сию землю и который, как мне сказывали, находится там где–то очень близко, и он верно бы показал вашему сиятельству самый план и основательнее растолковал нам все дело, а межевщик, сказывают, человек весьма умный и знающий.

 — Ах! мой друг! — подхватил князь. — Ты у меня как на уме был! Мне и без того хотелось волость сию самому видеть прежде покупки, а теперь ты меня еще больше к тому побудил. Скатаем–ка, мой друг, мы туда с тобой вместе, даль невелика и труда немного; а чем основательнее мы дело сделаем, тем лучше.

 — Очень хорошо, — сказал я, — если вашему сиятельству угодно, то я готов ехать.

 — Между тем, однако, — подхватил князь, — покуда я соберусь в сию поездку, то весьма бы я желал, чтоб вы взяли на себя труд вместе с Шебашевым перебелить {Перебелить — переписать набело.} все сии реестры почище, а особливо все сделанные вами замечания, и самый–то ваш чертеж положения деревень сделать для меня явственнее и получше.

 — Очень хорошо, — сказал я.

 — Но скажите мне, где же вы пристали?

 — У господина Шебашева, — отвечал я.

 — Очень хорошо, так это и кстати будет, вместе с ним и потрудитесь. А на лошадях вы на каких приехали?

 — На моих собственных, — сказал я.

 — Сих вы можете отпустить домой, чем здесь их до того времени кормить, покуда мы возвратимся, ибо вы поедете со мною в карете; а когда кончим дело, тогда безделица; для отъезда вашего наймем и ямских.

 — Очень хорошо, — сказал я.

 И на сем мы тогда с ним и расстались. Он не знаю куда–то поехал со двора, а мы с г. Шебашевым пошли на его квартиру отпускать домой лошадей, писать в деревню письма и приниматься потом за свое дело.

 Но, о, далось мне сие дельце! Оно сопряжено было с толиким трудом и с таким беспокойством, что я и поныне того никак забыть не могу. Истинно во всю жизнь мою никогда не терпел я такого беспокойства, как в то время. Причиною тому было, что Шебашев жил тогда на Козьем болоте в каком–то принадлежащем родственнику его маленьком, низеньком и очень тесном домике, в котором едва сам мог с женою своею помещаться, а для меня почти и места не было. Но сие ничего бы еще не значило: как–нибудь, а помещался и я; но беда наша была та, что случилось тогда равно как нарочно самая жаркая и тихая июньская погода, от которой в маленьком и низеньком домике его, окруженном вокруг иными высокими зданиями, была такая жара и духота несносная, что я изобразить того не в состоянии. Ни с какой–таки стороны не завевал не только в комнату нашу, но и на весь тесный дворишко не только ветерок, но ниже зефир самый, от солнца посреди дня делалась сущая пекла и такая несносная духота, что мы, принявшись за свою работу, скоро принуждены были не только растворить настежь все двери и окошки, но скинуть с себя все платье и сидеть в одних рубашках, да и на тех расстегнуть вороты. Но сего было еще не довольно, а надобно было еще и миллионам мух жилять {Жилять — жалить.} и кусать нас ежеминутно и увеличивать тем наше беспокойство.

 Теперь вообразите сами, каково было нам, а особливо мне, не привыкшему к тому, а пользовавшемуся до того всегда наиспокойнейшею и прохладною деревенскою жизнью, сидеть в такой несносной духоте и трудиться над письмом, и письмом не любопытным, а крайне скучным и тягостным. Переписывать надлежало нам множество тетрадей и все их сверять с черными нашими реестрами и с ревизскими сказками.

 — Боже мой! — твердил только я. — Куды деваться от этой пеклы и от сей бездны мух проклятых?

 Попишусь, попишусь, но вышед из терпения, выбегу на двор; но там того еще жарче, а мух такая же пропасть, так–таки за тобою и гонятся; что ты изволишь! и смех и горе! Наконец, некуда было от них деваться, как бежать в конюшню, и там–то находили мы себе сколько–нибудь от досадных мух спасение. Там как–то их не было, и мы сколько–нибудь чувствовали отраду; но за то навозные ароматы докладывали обонянию нашему очень и очень. Словом, куда ни кинь, так клин, и мы не жили тогда, а прямо мучились и страдали.