Город пробужденный - Богуслав Суйковский

трех сторон: со стороны города, с юга и с моря. Если бы его силы действовали согласованно и по единому плану, нам был бы конец! К счастью, мы их разделяем, и им трудно поддерживать постоянную связь. Мы занимаем центральное положение и должны этим воспользоваться. Это, подчеркиваю, наш единственный шанс. Мы не должны позволить Гасдрубалу и Карталону сговориться. Если на море мы временно не можем им помешать, то нужно сделать так, чтобы Гасдрубалу не с кем было согласовывать планы.

Офицеры изумленно переглянулись. Первым рассмеялся легат Лелий, лучше всех знавший Сципиона.

— На все боги Аида, я понял! Мы ударим по Карталону, прежде чем пунийский флот выйдет в море!

Сципион слегка улыбнулся.

— Пунийский флот не выйдет. Но об этом мы поговорим в другой раз. Сейчас будем думать лишь об этой битве. Ты понял мой план, Лелий. Однако я думаю, что грамматик в доме твоего отца мало сломал о тебя тростинок и не научил тебя формам в достаточной степени. Ты неверно сказал «мы ударим». Следовало употребить форму «вы ударите», ибо ты в этом участвовать не будешь. Ты останешься в лагере и будешь следить, чтобы Гасдрубал не спохватился и не атаковал наши валы. Я оставлю тебе все машины и три… нет, два манипула.

— Этого хватит, чтобы пасть в грохоте битвы, но слишком мало, чтобы отразить атаку.

— Это уже твое дело. Действуй так, чтобы мы успели вернуться после победы над Карталоном, пока вал еще не будет проломлен. Речь не о красивой смерти. Не думай об эффектном сражении, ты должен лишь тянуть время!

— Будет, как ты приказываешь! — спокойно произнес легат.

— А если мы не одолеем армию Карталона? — мрачно спросил претор Тит Корнелий Косс, командовавший отрядом нумидийской конницы.

— Я приказываю, чтобы мы победили, претор! — сурово, словно не слыша его слов, ответил Сципион. — Выступаем немедленно, как только стемнеет. Конница пойдет первой и очистит нам путь.

— Так и будет, вождь! — заверил Аппий Камульций, а второй претор конницы, Корнелий Косс, молча кивнул.

В этот миг он размышлял о деле, важном для него. Он не верил в успех похода, считался с тем, что погибнет, а между тем в его шатре была рабыня-нумидийка, Анабала, великолепная любовница. Что с ней делать? Оставить — станет добычей сначала солдат Лелия, потом победивших пунийцев! Кто-то, а может, и многие, будут упиваться ее великолепными бедрами. Проще всего — убить. Ревность, когда речь идет о рабыне, почти смешна, но все же пробуждается и мучит. Хотя, с другой стороны, когда он, нынешний владелец этого прекрасного тела, погибнет в бою, что ему за дело, что кто-то там будет переживать с этой женщиной мгновения упоения? Пусть себе девка живет, и пусть боги решают ее дальнейшую судьбу! Впрочем, что значит одна рабыня? Любопытная притом, временами даже назойливая, разумеется, в границах, дозволенных для рабыни-любовницы, и лишь в определенных ситуациях.

Сципион, впрочем, не дал ему много времени на личные дела, ибо нужно было готовить войска к ночному выступлению так, чтобы наблюдатели с высоких крыш и башен Карфагена не заметили усиленного движения. Вся надежда на успешное проведение атаки заключалась в сохранении ее в тайне и во внезапности удара по неприятелю.

Кадмос охотно согласился, чтобы Кериза сопровождала его в ночном дежурстве на стенах, ибо служба эта была довольно скучной. Ничего не происходило, на подступах царила полная тишина, на стенах бодрствовали лишь немногочисленные часовые, но обходить их и следить за ними не входило в обязанности такого высокого командира, каким был Кадмос. Для этого хватало сотников, а Кадмос, лишь объявив, что он на стенах и в случае нужды его найдут на шестой башне, по сути, был свободен.

Ночь была пьянящая, тихая, полная ароматов, что доносились, верно, из садов Мегары, и назойливых трелей сверчков; она позволяла забыть о войне и тревогах. Поэтому Кадмос без колебаний велел часовым спуститься с башни на гребень стены и остался наедине с Керизой. Служба так мало оставляла им времени, так редки были возможности для тихого счастья вдвоем, что они жадно ловили этот миг. Радостью были нежные объятия, сердца, бьющиеся в одном ритме, общее ощущение ночи.

Луна выплыла на востоке, за их спинами, разгоняя мрак и серебря крыши и верхушки деревьев. От этого контраста тень, отбрасываемая стенами, казалась еще чернее. Она простиралась далеко на подступы, за край рва, но медленно сжималась и убывала.

Далекий римский вал уже можно было различить невооруженным глазом, хотя и раньше он обозначался неровной линией огней: то горели, как всегда, смоляные светильники, выдвинутые на шестах за ров. Один из этих огоньков, еще до появления луны, на миг погас, но быстро вспыхнул снова. Однако это было делом столь мелким и обычным, что никто не обратил на это внимания.

— Чудесно светит! — прошептал Кадмос, оборачиваясь к луне. — Говорят, в такие ночи богиня Танит видит все дела людские и особенно милостива.

— Значит, видит и нас.

— Видит и свой город! Правда, она милостива! О, Кериза, ведь теперь конец войны и впрямь близок! Когда наш флот выйдет в море, он сметет римский, перережет им подвоз, а мы с Карталоном ударим с двух сторон — и конец Сципиону! А другой армии у Рима сейчас нет.

— Да, я счастлива… О, любимый, спасение города — это начало нашей совместной жизни…

— Мы могли бы и сейчас использовать каждый миг…

— Нет, Кадмос! Твоя голова должна быть свободной, мысль — ясной! К тому же… к тому же я принесла эти несколько лет нашего счастья в жертву богине…

— И я! Но знаешь, это все же великая жертва!

— Богам нужно приносить то, что имеешь самого дорогого! — тихо прошептала девушка.

— Я знаю. И думаю, что… что, верно, такие жертвы, как наша, угоднее золота!

— Или крови! Ох, я всегда боюсь, что эти жертвы из детей — какая-то ошибка! Что это ведь…

— Чего тебе? — прервал ее Кадмос, резко обернувшись к солдату, который появился на площадке башни.

— Вождь, у онагра что-то сломалось. Невозможно натянуть…

— Ну, хорошо, хорошо, иду, посмотрю, что там опять.

Он весело повернулся к Керизе:

— Доброволец Кериза останется на страже. Следить за подступами. Вот тебе мой лук на всякий случай.

— Буду следить за подступами, вождь! — так же весело ответила девушка.

Когда Кадмос с солдатом исчезли в