Жирандоль - Йана Бориз

поехал к Платону и упросил помочь с мазаром для матери. Добрейший Абылай выдал полуторку, Тоня-апа насовала пирожков. Через три дня на месте грубого камня без оградки стояло маленькое яйцо, вкопанное до бедер в землю. Невеликой и небогатой получилась могила Рахимы, но туда ушло без остатка так и не купленное кольцо.

– Ничего, еще заработаю. – Айбар без сил опустился на корточки, смахнул со лба обильный пот.

– Ты о чем?

– Да колечко хотел купить, жениться. – Грязная полоса на щеке забавно закрутилась в спираль, как у клоуна в цирке. Он вообще-то не планировал откровенничать, само вылетело. Но так правильнее: кому еще и признаваться, как не Платону-ага.

– Жениться – это замечательно, это славно! – Сенцов почесал почти облысевший череп, под газетным колпаком тот взопрел и зудел. Он, честно говоря, надеялся, что Айбар простит свою непутевую Ак-Ерке, жалел малолетнего Нурали, хоть и не видел ни разу. Мало ли случалось измен, мало ли прощали друг друга влюбленные? Эх, молодость-горячность! – А девка-то хороша?

– Платон-ага, я же хочу вас попросить посвататься. Она русская, вам и Тоне-апа сподручнее будет.

– Ух ты, огорошил!

– Вы что… того-самого… не согласны? – Зеленые глаза смотрели недоверчиво, усталость испарилась, отошла на второй план. Он не ожидал от своих кровных друзей, кто давно стал заместо родни, такого предательства.

– Согласны, согласны, не кипятись. А что могилу матери поставил – это молодец. Такие дела нельзя откладывать. Грех.

В июле под знойным неутомимым солнцем Асино сердце окончательно размякло. Она стала подолгу выжидающе смотреть, меньше щебетала, чаще задумывалась. Айбар уверенно переступил в четвертый десяток, тридцать один год на земле, из них двадцать – бездумного джигитства, пять – примитивного брака, полтора – неполноценным подранком, еще два с половиной – под обстрелами и только последние полтора года настоящей жизни с планами, учебой и умными книгами, с понятными и верными целями. Столько времени потеряно и столько еще нагромождено препятствий впереди!

В августе удалось развестись, Ак-Ерке плакала, прижимала к груди круглую, налысо обритую голову Нурали, но сын уже знал, что после четвертого класса – всего через два года – ему предстоит учиться в городе, а значит, жить с отцом, потому что в ауле имелась только начальная школа. Его манил призрак приключений, выступавший из-за многоэтажек, перспектива настоящей большой жизни, а не хмурой хибарки из четырех темных комнатушек, где преподавали две пожилые апашки.

Иногда, грешным делом, Айбар даже радовался, что так сложилось. Как бы он жил с недалекой и корыстолюбивой Ак-Ерке? Скукота. Теперь главное – купить кольцо и услышать «да».

Арсений Михайлович занимался с ученицей по понедельникам и четвергам, если не случалось важных мероприятий, то есть концертов. Иных препятствий он не признавал: ни болезней, ни сверхурочных собраний, ни досужих посетителей с бутылкой самогонки. Понедельник и четверг Айбар называл днями чистых сорочек. Он наряжался как мог и шел к трехэтажному облупленному дому, чтобы в арке без фонаря встретить свое счастье. Летние вечера пищали комарьем, но влюбленный их не замечал.

На той неделе понедельник выдался дождливым, немощеные тротуары Акмолинска лихо превратились в болота, по которым пришлось скакать резвыми лягушками. Все равно не помогло: промокли оба. В четверг Айбар настроился взять реванш за не выпитый до конца вечер понедельника, прихватил и плащ-палатку, и рабочую спецовку: если польет, то ему есть чем сражаться с небесами. Но в филармонии в тот самый четверг давали концерт, и Агнесса там солировала. Эта большая удача обошла самого горячего поклонника стороной, кажется, она стеснялась его дореволюционного костюма, который жал в плечах и вообще сидел как на ярмарочном Петрушке. Но она сказала, что занятий не будет, точно сказала. Это Айбар виноват: то ли забыл, то ли не расслышал, бегая под дождем. Арсений Михайлович тоже пошел послушать свою ученицу, вот ему удивительно шел старинный костюм, заказанный еще у Лидваля[142] на Большой Морской. Эх, чего только не пережили эти штаны, а сидели все так же – превосходно.

Айбар подошел к арке в положенное время, в девять вечера. Он знал, что Ася чуть-чуть задержится и выйдет минут через десять. Но прошла четверть часа, а гибкая, нарочито размахивавшая руками фигурка все не показывалась. Чудаковатый прохожий остановился, попросил огонька и попробовал завязать беседу. Нет, не проведешь. Много странных людей бродило по улицам после войны: контуженные, изуродованные или просто потерянные. Говорили напевно или отрывисто, иногда интересно, но чаще путано. Нет, сейчас не до них. У него всего-то два денька в неделю на счастье, глупо размениваться. Проползло еще десять томительных минут: Агнесса не показывалась. Айбар прошел во двор, дом закончился в дюжину шагов. Вот и окно Арсения Михайловича, но в нем темно. Внутри сжалась пружина и выстрелила разочарованием: ну и дурак! Она же говорила про концерт, а он забыл! Если поспешить к филармонии, то есть шанс встретиться там. Прощальный взгляд на окна второго этажа зацепился за тусклый огонек, как будто в глубине комнаты горела свечка. Нет, не может быть. Зоркий глаз, привыкший отлавливать в степи волчьи тени, продрался сквозь задвинутые занавески. Точно, в глубине комнаты таилось желтенькое, неположенное. И оно двигалось.

Если бы Айбар не служил в разведроте, он ничего не знал бы о своей спасительной интуиции. А если бы Аллах не наделил его интуицией, то, скорее всего, он не стоял бы сейчас под балкончиком старого профессора музыки в темном дворе, прижавшись спиной к облупившейся стене. Охотничий азарт смешался с забытым за два года мирной жизни инстинктом. Там, наверху, происходило что-то нехорошее, и это требовалось пресечь. В голове зашумело – это давала о себе знать старая контузия. Он непроизвольно затаил дыхание, замер. Перед глазами вместо груды бревен замаячил вражеский окоп, вместо мирного дома – штаб, откуда надо привести языка. Ему только приснилось, что война закончилась. Нет! Вот фашисты пробрались в самое сердце его страны, грызли, подлюки, ее исподтишка!

Первым вылез на балкон щуплый силуэт в кепке. Осмотрелся. Разведчик насторожился: вдруг где-то засела подмога и наблюдала за ходом операции? Но нет, их бы он почуял, во дворе никто не пасся и не сидел в засаде. Кепка перевалил через перила ком связанной в узел желтой скатерти, судя по треску швов – тяжелый. Бронзовая бахрома заколыхалась ниже перил шелковым одеянием воздушной танцовщицы. Или желтой юбкой всадницы, что прикрывала круп лошади и дышала в такт копытам.

Кепка виртуозным гимнастом перебрался через перила, повис на руках и мягко спрыгнул в пыль. Сверху его страховал второй, пока невидимый. Прыгун,