Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

к ситуации максимально тактично, поскольку в последующие дни не появилось ни сообщения о дальнейшем развитии событий, ни даже коротенького радостного «Лучана нашла семью» без упоминания каких-либо имен: вероятно, бабушка обратилась к одному из многочисленных влиятельных родственников.

Ада проглядела все номера газеты за следующий месяц – ничего. Но и того, что она нашла, было достаточно – по крайней мере, для нее: факты, голые факты, без каких-либо комментариев, деталей, дополнительной информации. А уж как и почему все произошло, какой была настоящая причина, теперь, конечно, никто не скажет.

Вечером у обвиняемых была назначена встреча с адвокатом Карло Лунетте, одноклассником Джакомо Досси. С учетом возраста Армеллины, которая к тому же сильно простыла, совещание проходило на вилле Гранде. Адвокат в общих чертах повторил те же соображения, что уже высказал Джулиано. Заодно он предложил составить список свидетелей на случай, если дело дойдет до суда, и в первую очередь включить туда Грацию Аликандиа, которая прислала на виллу Гранде записку, что готова дать показания против матери и братьев, – как она писала, «в защиту справедливости». Под следующими номерами были перечислены многие другие известные горожане разного пола, возраста и социального статуса, регулярно навещавшие доктора Танкреди.

Но что касается запроса об эксгумации, вернулся к тексту заявления адвокат Лунетте, то возражать причин нет. Вероятность такого исхода минимальна, а отказ может означать желание что-либо скрыть.

Армеллина и доктор Креспи со своей стороны заявили категорический протест: такую возможность, пусть даже минимальную, не стоит и рассматривать, это противоречит воле покойного. Ада и Лауретта, будучи его ближайшими родственницами, колебались.

– Ладно, как договоритесь между собой, дайте мне знать. И чем скорее, тем лучше, – нетерпеливо бросил адвокат. – Послезавтра нужно подавать документы.

После ужина Ада решила сразу отправиться в постель. Она безумно устала и расстроилась, а нескончаемые мысли о матери только подливали масла в огонь. Признала бы она дочь, если бы не погибла во время бомбежки? Год, когда Маддалена Пратези произвела Аду на свет и отвергла ее, был исключительно трагическим. Возможно, во всем виновата паническая боязнь ужасов войны, будущих разрушений, а не забота о собственной красоте? В мирное время она могла бы передумать, пожалеть об этом решении, принять дочь в своем доме, и Ада выросла бы такой же, как любая другая девочка, воспитанная не двумя пожилыми постоянно конфликтующими родственниками, а молодыми, влюбленными друг в друга родителями. В нормальной семье. Жаль только, что, как она знала на собственном опыте и благодаря годам психоанализа, нормальных семей не бывает.

Она пожелала спокойной ночи Лауретте, Джакомо и обоим детям, которые в последние дни вели себя куда тише, чем обычно, с любопытством и беспокойством посматривая на взрослых, хотя те старались себя контролировать и в их присутствии не упоминать об иске.

Но когда она подошла поцеловать Армеллину, экономка решительно взяла ее за руку:

– Пойдем-ка со мной, Адита. Хочу кое-что с тобой обсудить.

Интерьер Армеллининой спальни, сообщавшейся с комнатой дяди Тана, не менялся десятилетиями: темная мебель, тяжелые шторы, полки уставлены статуэтками, которые донна Ада считала безвкусными, вазочками с искусственными цветами и фотографиями всех детей семейства в никелированных рамках. У кровати стояло продавленное кресло, где Армеллина коротала ночи, когда приступы астмы не позволяли ей лечь.

Экономка тяжело опустилась в него и качнула головой, предлагая Аде занять стул. Ада обвела комнату взглядом и заметила, что здесь в кои-то веки появилось нечто новое: на смену швейцарскому горному пейзажу, всегда занимавшему место напротив кровати, пришли развешанные Армеллиной (вероятно, с помощью Костантино, поскольку сама она вряд ли забралась бы так высоко) старые фотографии близнецов, которые дядя Тан вытащил из ящика и поместил в рамки всего несколько месяцев назад, в том числе увеличенный до размеров плаката портрет Клоринды, где девочка с широко распахнутыми глазами вызывающе улыбалась, глядя прямо в объектив, словно предлагая узнать ее секрет. Лаконичные современные рамки казались в этой антикварной атмосфере совершенно неуместными.

– Ты дверь закрыла? – ворчливо спросила Армеллина. – То, о чем мы будем говорить, никому другому слышать не стоит.

– Закрыла. К тому же все остальные уже поднялись к себе, так что не беспокойся.

– Адита, скажи мне честно… ты ведь знаешь, дядя считал тебя девушкой современной, умной, открытой и неспособной на подлость.

– Что ты хочешь узнать?

– Тебя ведь не задевает вся та грязь, что на тебя вылили? Ну, то самое – будто бы дядя проявил к тебе неуважение, хотя ты была совсем ребенком? Мы-то, конечно, знаем, что это неправда. Мы с тобой знаем. Важно только это, а не та чушь, которую болтают или думают другие.

– Ну а что им еще болтать? Серьезно, Армеллина, неужели тебя это беспокоит? Ты всерьез считаешь, что хоть кто-нибудь в городе может поверить, будто дядя Тан был бесчестным человеком? Каждый может подтвердить, что мы жили как будто в стеклянном доме, как в морском порту, у всех на виду, у нас ежедневно бывали толпы людей: кузены, с которыми мы играли в саду, одноклассницы, учившие со мной и Лауреттой уроки, бдительная бабушка Ада, дон Мугони, заходивший обедать чуть ли не каждый день, амбулатория на первом этаже, заезжие гости… Ну и скажи, как долго мы могли бы скрывать такую постыдную тайну? Только такие гарпии, как тетки Санча и Консуэло…

– Значит, я могу быть спокойной? Ты не переживаешь из-за той ерунды, которую они о тебе болтают? Будь твой дядя жив, ни за что бы не позволил тебе пострадать из-за него.

– Сколько можно повторять: никто не поверит в эту клевету!

– Ты уверена? Значит, чтобы избавить Танкреди от обвинений, нет нужды во вскрытии? Можешь поклясться, что до этого не дойдет?

Ада вздохнула. Она всегда считала, что Армеллине присущи интуиция и житейская мудрость, позволяющие ей сразу, не вникая в детали, понять, как обстоит дело, пусть даже самое сложное. Видимо, теперь возраст и обрушившееся горе (а может, простуда, туманящая ее разум и затрудняющая дыхание) подкосили старую экономку.

– Слушай, это две совершенно разные вещи. Наверное, тебе плохо объяснили. Доказательства того, что дядя, как ты говоришь, проявил ко мне неуважение, следует искать в другом месте – в крайнем случае во мне, а никак не в нем. Впрочем, в этом наверняка не будет необходимости. Но вскрытие относится к другому обвинению, оно послужит доказательством, что вы не пичкали его наркотиками.

– Его не должны трогать. Никогда. Даже теперь, когда он в лучшем мире. Не после того, через что мы прошли. Поклянись, что ты этого не допустишь. Клянись.

– Ладно, насколько это от меня зависит – клянусь. Давай спать, у нас был очень тяжелый день.

3

На следующее утро, услышав звонок будильника, Армеллина, как обычно, сразу спустила ноги с кровати. И тут же ее сразил такой приступ головокружения, что она едва успела схватиться за край одеяла и медленно осела, растянувшись на ковре. Когда около половины десятого Ада, видя, что экономка не спускается в кухню, отправилась ее искать, то обнаружила на полу, оцепеневшую и совсем продрогшую. Пришлось позвать Костантино, чтобы помочь поднять старушку, уложить обратно в постель, укрыть одеялом и измерить температуру – без малого тридцать девять!

– Господи, что же ты не позвала на помощь?

– Не хотелось никого беспокоить.

И так всегда: Армеллина годами тратила на них все свои силы, всю свою энергию, но вот чтобы они о ней заботились – нет, этого она себе представить не могла и даже сейчас продолжала командовать, одновременно извиняясь, что вечно доставляет всем неудобства:

– Как там Лауретта, уже достаточно хорошо себя чувствует, чтобы заняться обедом? А ты, Адита, убери-ка отсюда свои руки!

Она потребовала сейчас же прислать ей Витторию и дала той подробные инструкции, что купить и как готовить, причем, несмотря на жар, прекрасно помнила, в какой лавке продают самую свежую рыбу, на какие бобы аллергия у Якопо, что Ада любит баклажаны в кляре, а не тушеные и даже сколько доз порошка для посудомоечной машины осталось в пачке. «И вовсе она не сдала, просто вчера мы обе