М. Эльберд - Страшен путь на Ошхамахо

Щуплый и низкорослый молодой человек ответил с добродушной ухмылкой:

— Нет, мой малыш, для меня — звук песни, как запах жаркого! Пошли туда.

Видишь, девушки тоже…

— Нет уж, дружище Тутук, сначала я дождусь говядины из этого котелочка, а потом и танцевать пойду. Уж недолго осталось терпеть, вон пену снимать начали!

С дальнего конца выгона примчалась, разбрызгивая мелкие лужицы, стайка босоногой детворы:

— Уже здесь!

— Рысью скачут!

— Все у них, как солнце, блестит!

Зрелище и впрямь оказалось таким, что запоминается надолго. Видно, всадники, остановившись где-то неподалеку на берегу речки, вычистили одежду, помыли коней, тщательно протерли ножны шашек и кинжалов, наборное серебро уздечек. Теперь они не спеша ехали по выгону — пусть и простой люд успеет рассмотреть аталыка с его каном.

Восторженный ропот волнами прокатывался по толпе. Некоторые порой не выдерживали и высказывали свои замечания громкими голосами:

— Смотрите, до чего красив!

— А сам аталык? Давно ли из возраста кана вышел!

— Оба друг друга стоят!

— А младший Хатажуков?! Вот князь настоящий! Порода!

— Сын кошки не травкой кормится, сын кошки за мышкой охотится!

— И запасного коня с собой ведет…

— Тоже хорош, буланый, ах, как хорош! Наверное, сосруковский Тхожей был таким!

— У Тузарова хоара не хуже. Я знаю — Налькут зовут его.

— А этот юный князек из тех петушков, у кого рано гребешки вырастают!

— И шпоры…

— Отец его, говорят, в юности таким же был.

— От колючки колючка и рождается!

— Эй, кто там злобствует? Не стыдно?

— Смотрите, с ними Казаноков Джабаги!

— Уо! Точно! В черной черкеске!

— Джабаги-и-и!

— Казанокову счастья и удачи!

— Это наш человек!

— Бэрчет ему!

— Он друг Тузарова!

— Тузарову тоже изобилия!

— Молодец, Тузаров!

Когда всадники спешились и — первым Казаноков, за ним Канболет, а третьим Кубати — скрылись в дверном проеме хачеша, толпа сразу успокоилась и теперь уже терпеливо ожидала угощения. И долго терпеть не пришлось.

Хатажуковские унауты начали вылавливать из котлов и вываливать на круглые столики, а то и просто на широкие, поставленные на козлы доски увесистые куски дымящейся говядины и баранины, отдельно клали жареное мясо, посыпанное солью в смеси с тминной мукой, сваренных в сметане кур и копченых уток, ставили большие глиняные горшки с зайчатиной или олениной, томленной в соусе из сушеных слив, пахучих трав и перца, несли из-под кухонных навесов просяные и ячменные кыржыны, из темного погреба поднимали пузатые коашины с махсымой, расставляли в деревянных чашах заготовленную впрок тыквенную мякоть, варенную в меду…

Никогда еще не видели здешние простолюдины такого щедрого угощения.

Они, правда, не выкрикивали громких похвал князю, не умилялись и не унижались. Все держали себя степенно, не было никакой толкотни, каждый спешил передать соседу любой кусок, на который тот бросил более или менее ласковый взор.

И только дети и собаки, шныряющие повсюду, вносили некоторую сумятицу в обстановку праздника. Однако лакомых кусков хватало всем — и взрослым, и детям, и даже собакам.

Из растворенных дверей княжеского дома вырвались, звуки музыки. Вот задорная трескотня пхацича, вот душевно-тоскливая песнь срины[154] и накыры[155] — большого искусства требует игра на этих дудочках. Затем вступает в игру шичапшина — тоненько плачет смычок, скользя по струнам из конского волоса. А вот подала свой низкий волнующий голос пшинадыкуакуа[156], похожая на лук с несколькими тетивами, — чем ближе тетива к центру дуги, тем она короче и звончее.

Люди во дворе и почетные старики из простонародья, усаженные на длинной скамье под навесом, — все встрепенулись, приободрились, стали меньше есть и больше налегать на махсыму.

— Ну, теперь уоркский зао-орэд пойдет! — уверенно сказал все тот же всезнающий старичок.

Он оказался прав. Чей-то голос в хачеше затянул:

Слушайте песню — зао-орэд [157]О пши молодом Каракане.Песню сложил на старости летГордый отец пелуана.

Сам Захаджоко, героя отец, Зао-орэд запевает.В доме большом, где живет наш храбрец,Ханы гостями бывают.

Красные ткани в подарок везут —Даже нарты таких не имели,И чудо-часы Каракану дают —Нарты б от зависти онемели!

(Старичок горестно покачал головой:

— А еще говорят, будто есть предел бесстыдству!)

Уорки с почтением ждут его слов,Неустрашимого князя-аслана,Шумной стаей голодных орловУорки летят к его стану.

(— Вот уж верно! — сказал старичок. — Стервятники — они и есть стервятники!)

А речь Каракана лишь об одном:Лишь о новых лихих набегах.Хоара — конь всегда под седлом,А хозяин — всегда в доспехах.

Сталь его шлема — бора маиса —Шишак ярче солнца сверкает,Лука дугу из прочного тиса ЕмуТлепш, бог-кузнец, выгибает.

(— Как будто Тлепшу больше делать нечего, как только помогать грабителю!)

Крепкорукий, он саблей блестящейМетит дамыгу[158] на лицах поганых.Ой, не уйти от мощи разящейГрозного пши Кабарды — Каракана.

С ладонь наконечники стрел героя,Орлиными перьями окрылены —Много врагам принесли они горя,Стрелы, что смертью начинены!

В безлунные ночи лесами он бродит,В дерзких набегах стада отбивает,По бездорожью свой путь находит,Овец и коней на Кум пригоняет.

Ой! Высока и звучна его слава!И там, где он не был, о нем все слыхали.Лев одинокий, наш молодец — шао!Такого, как он, вы еще не видали!

«Отцова привычка!» — крикнул герой,Убивая пши Болатоко.Ой! Каракан с белой душой,Отважный сын Захаджоко!

(— С «белой душой»… Да ночь безлунная и то светлее!)