Анна Антоновская - Ходи невредимым!

Через час гонец князя Джорджадзе столкнулся по узкой улочке с гонцом князя Мамука Гурамишвили. Каждый из них в сердцах огрел нагайкой встречного жеребца и пронесся в противоположную сторону.

Князь Липарит, приняв послание от гонца князя Гурамишвили, насторожился, властным движением руки прервал ужимки двух шутов, изображавших пляску петухов вокруг солнца, углубился в свиток, – вскипел, велел седлать аргамака, сам поскакал к князю Эристави Ксанскому.

Так вспыхнул трехдневный княжеский бой, названный песнопевцем «Калисским». Он закончился победой Зураба Эристави, ибо среди князей у него оказалось несравненно больше приверженцев, чем у Георгия Саакадзе.

И вот на Кахетинской дороге показались пышные группы владетелей, устремившихся к царю Теймуразу. Не только Зураб погнал впереди себя разодетых телохранителей, а позади себя слуг и дружинников, но и Цицишвили, и Фиран Амилахвари, и Джавахишвили старались подчеркнуть свое богатство и могущество.

Телави встрепенулся: свершилось! Картлийцы прибыли на поклон! Но Теймураз предпочел возмутиться: Саакадзе не сам приехал с докладом о положении дел, а прислал Мирвана Мухран-батони, князя Липарита и Дато Кавтарадзе. Конечно, посланники Саакадзе скрыли от царя, что они-то и настояли на таком порядке, ибо опасались предательства не только кахетинского двора, но еще в большей степени Зураба.

«Как можно сейчас рисковать тобою, Моурави, когда спасение царства зависит от твоей жизни», – оборвал спор старый Липарит.

Телавский дворец наполнился если не бряцанием оружия, то бряцанием слов. В большой зал, окруженный галереями, дополнительно внесли тридцать два кресла. Кахетинцы держались вызывающе, картлийцы настороженно.

Ударом в тулумбас открыли совещание. И тут же обнаружилось резкое противоречие. Предлог к обвинению Саакадзе в пристрастии к Картли кахетинские вельможи подыскали быстро. Чолокашвили принялся обличать Саакадзе в умышленном расположении кахетинских дружин на самых опасных рубежах, а картлийских – в выгодно защищенных крепостях второй линии. Такая несправедливость, по мнению негодующего владетеля знаменитых виноградников, вызвала возмущение не только дружинников, но и азнауров, этих прихвостней «барса».

Дато учтиво поблагодарил князя Чолокашвили за лестное мнение об азнаурах, но просил отнести хвалу только к картлийским, ибо кахетинские предпочитают хвост шакала.

Джандиери изумился: на кого намекает азнаур? Царь намеревался оборвать дерзкого, но вспомнил Гонио и смолчал. За единомышленников ответил Зураб: он столько высыпал брани, что, казалось, зал отяжелел.

– Но близится конец власти хищников, им место в лесу, а не в царстве Багратиони!

– Мы на том не успокоимся, князь, пусть скажет, кого «барс» считает шакалом.

И взрыв возмущения кахетинских азнауров заглушал робкие голоса некоторых из них, оставшихся верными Саакадзе.

– Пусть назовет шакала!

– Если осмелится, пусть назовет!

– Если так настаиваете, назову! – Дато, по привычке, слегка закатал рукава. – Шакал тот, кто вместо забот о царстве разжигает междоусобие перед надвигающейся опасностью, братскую ненависть предпочитает примирению, подстрекает на недостойные ссоры. В самане огонь не утаишь! А тот, кто считает такие каверзы предательством общему делу, пусть на себя не принимает.

Заглаживая общую неловкость, Мирван напомнил, что именно Саакадзе первый пришел на помощь Кахети, он вдохнул жизнь в засыпанную пеплом пожара и обломками разрушения страну, он всеми мерами возвращал домой разбежавшихся по грузинским царствам и княжествам кахетинцев… Так за что столько недоверия?

– Тут уважаемый князь Чолокашвили упрекал Моурави, что он кахетинцев на кахетинских рубежах расставил… А кого должен был ставить он на рубежах Кахети? Неужели картлийцев? – князь Липарит не скрывая насмешливой улыбки. – почему же вы не посылаете ваши дружины на опасные рубежи Картли? И еще скажу: если бы даже соблаговолили послать – Моурави их не принял бы, ибо как картлийцам меньше знакома местность Кахети, так и кахетинцам не ясны наши рубежи.

– Можно подумать, князь, оправдываешь своеволие Моурави.

– Еще бы, князь Липарит привык к Моурави еще в бытность правителем Кайхосро Мухран-батони.

– Требую не задевать знамя Самухрано! – предостерегающе произнес Мирван.

– Вижу, князь Вачнадзе, и ты, князь Амилахвари, мало заботитесь о восстановлении дружбы… хотя бы на срок грядущей войны, – Липарит сурово взглянул на Чолокашвили… – Но пока Моурави – полководец, утвержденный светлым царем Теймуразом, и действует он во благо наших царств…

– Пока действует!..

И снова споры, пререкания – два враждующих лагеря, готовые пустить в ход мечи. Так сорок восемь часов из большого зала дворца вырывался гул, пугавший телавцев…

Еще в день своего приезда Дато встретил на базаре Гулиа. Узнав, зачем собрались у царя посланцы, Гулиа бросил арбу с сыром на попечение оторопевшему брату, вскочил на коня и помчался в Тушети. И вот в Телави прискакал из аула Паранга Анта Девдрис и старейшие хозяева тушинских гор.

Решалась судьба царства. Еще не визжали стрелы, не проносились со свистом дротики, не изрыгали огонь персидские пушки, а кровавая тень разногласия уже застилала Восточную Грузию.

Сегодня последний день открытого разговора. Это дань лицемерию, ибо царь Теймураз неустанно, но, конечно, скрытно совещался с приближенными, в том числе с Зурабом Эристави.

Дополнительно внесли еще семнадцать кресел. Дато с удивлением оглядел переполненный зал. Почему столько народу нагнали? Уж не замышляется ли измена? Дато нащупал под куладжей тонкий нож, но успокоился, столкнувшись взглядом с Анта Девдрис: «Нет, тушины не допустят кровавого праздника… Их пять, и нас трое… жаль, с собой Гиви не взял… больше без него не поеду, скучаю…» К нему склонился Мирван:

– Царь собрал князей и азнауров Северной и Южной Кахети; думаю, на важное решился…

– Может, отделить Кахети?.. Что? Что? О чем говорит Чолокашвили?.. С ума сошел…

– Тише, тише! Царский указ читает князь.

Надменно выставив правую ногу, Чолокашвили с наслаждением отчеканивал зловещие слова:

– «Уступая мольбе служащих мне перед богом чистым сердцем кахетинских, а также картлийских, князей и верных трону азнауров, я, Теймураз, царь Иверии, повелитель Грузии, согласился возглавить войско наше, как царское, так и княжеское, дабы твердо и решительно пресечь доступ врагу в священные пределы царства».

Бурное «ваша» прогремело по залу. Безмолвствовали картлийцы, безмолвствовали тушины. Пробовали говорить светлейший Липарит, Мирван Мухран-батони, – тщетные старания, их даже не слушали. Сыпались язвительные шутки, намеки на Кайхосро, скучающего в Мухрани, на Саакадзе, ожидающего лаврового венка. Даже Дато не ответил на дерзость Зураба, подавленный мыслью о грядущем.