Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Прогнав солдата обратно, опрокинулся он на Рыбина. «Ну, Василий Еремеич, сказал он ему: — хороши вы с боярином–та! Сами попали в петлю, да и меня туда же тащат!.. Что вы теперь наделали? Куда ты меня теперь поведешь?.. Не знаешь ли, что я теперь в пень совсем стал. И мне с места иттить не можно?.. Кланяюсь я вам! Спасибо, спасибо!» и так далее.

 Между тем дожидались мы, что будет и нетерпеливо хотели слышать, что скажет и с чем приехал опять солдат. Однако, я опять не рассудив за блого показываться, но слушал из другого покоя. Он, приехавши, стал назад отдавать объявление; но как те, по научению моему, не хотели принимать, то, не говоря ни слова, доложил он бумагу на стуло. Те хотели было втереть ее опять ему в руки, но он пятился от ней, как от огня и твердил только: «Нет, нет, милостивые государи, на мне голова–то одна! Не беру, не беру, воля ваша, как хотите! Сам господин землемер ее, как огня, боится, воля ваша!» — Тогда велел я им присланным понятым заявить, что они посылали такое–то и такое–то объявление и оно не принято, а они на межу сами ехать боятся.

 С сим отпустили мы солдата, довольствуясь тем, что напугали землемера. Сей бедняк, недождавшись никого, не знал, что делать. Пошел бы он далее, но нельзя было: никто не сказывал, какая земля впереди, все отпирались, а другие прямо говорили: «Вить вам, сударь, сказано, что государева, чего вам больше?» А как самое сие связало межевщика так, что он не мог ни назад, ни вперед иттить, то принужден он был стоять тут от утра до вечера и галанить, и все сие время проводил в ругательствах и напусках на Рыбина — за то, что он завел его в сущий лабиринт, из которого не знал он как и выдраться.

 Между тем, находился я в Лукине и праздновал у господина Масалова, а потом поехали в гости к господину Давыдову и там сидели и дожидались почти до сумерок в ожидании с межи новых вестей. Наконец, приехали к нам понятые с известием, что межевщик, не добившись ни от кого о земле толку, и дождавшись до вечера, не зная что делать, принужден был распустить понятых до понедельника и велел им привозить с собою старожилов, вознамериваясь межевать уже с посторонними; но я смеялся тому, ведая, что это вздор и пустое.

 Сим образом кончилась сия комедия, и тогда все наши узнали сколь важна была моя бумажка, стали ее беречь, как неведомо какую хартию, и дивились тому, какое произвела она великое действие и как в состоянии была остановить в один миг межевщика. Тогда начались вновь мне благодарения и похвалы, а потом стали все разъезжаться по домам. Я не знал где мне ночевать, ибо домой ехать было уже поздно: г. Сабуров тащил меня к себе, а г. Давыдов просил, чтоб я ему сделал одолжение и ночевал у него. Долго о сем продолжался спор, но я, судя, что мне покойнее будет у Давыдова, остался у него ночевать.

 В последующий день, что было в субботу, вставши рано, заехал я к Сабурову и спешил ехать домой, ибо делать мне было более нечего. Но г. Сабуров не отпустил меня необедавшего и тем паче, что после обеда хотел вместе со мною и сам ехать в наши края и в настоящий свой дом, в Калиновку. Итак, пообедавши, возвратились мы в свои деревни и я в свою мурью, где достальное время проводил в своих домашних делах и вкупе в удовольствии, что удалось мне услужить своему другу и успокоить его дух, растревоженный было так сильно господином Пашковым.

 Как в наставший за сим воскресный день случился вкупе и праздник Рожества Богородицы, то поехал я к обедни в приходскую свою церковь село Трескино. Тут нашел я превеликое собрание господ и между прочим незнакомого мне человека, Федора Васильевича Соймонова. Г. Сабуров был тут же и зазвал меня к себе обедать, куда и господин Соймонов поехал. Легко можно заключить, что как в церкви, так и тут ни о чем более не говорили, как о Лукинском происшествии, ибо слух о том и о славном отсмеянии Пашкову за его озорничество и наглость чрез произведенную в межеванье расстройку и остановку разнесся уже повсюду.

 После обеда был у нас с г. Сабуровым совет о его межеванье. Нам хотелось очень знать, что происходит на хуторе у Пашкова. Но как, кого, и зачем туда послать? Это была для нас коммисия, и мы долго о том думали и размышляли. Наконец, вздумал я отправить туда своего прикащика, под тем видом, будто я, ничего о происходившем не зная, послал осведомиться, где межа кончилась и когда начнут опять межевать, и сие тотчас было и сделано. Но сего посланного принуждены мы были дожидаться назад до самой полуночи, и я опасался уже, чтобы его там не прибили. Наконец, он приехал и привез известие, что он и межевщика, и самого Пашкова видел, но что ему ни того, ни сего не сказали; что оба они находятся в превеликом сумраке и крайне невеселы; что Пашков спрашивал его много ли захвачено моих собственных пашен и далеко ли они? что велел тотчас подать себе дрожки и куда–то поехал; а межевщик только сказал, что межа там остановилась, где остановилась, и что он завтра межевать станет.

 Сие известие побудило г. Сабурова в тот же еще день ехать опять в свое Лукино и просить и меня, чтоб и я поутру приехал опять туда же к нему, и выехал на межу, чтоб помочь поверенному его записать порядочнее спор; ибо я рассудил за блого присоветовать ему поверенных выслать и велеть только о государевой земле заспорить таким образом, как мы заспорили, и я принужден был дать просьбе моего друга себя убедить и на то согласиться.

 Таким образом, переночевав дома, отправился я в последующий день, поутру как свет, в Лукино, чтоб присутствовать при споре или паче, чтоб быть оному инструментом. Г. Сабуров меня уже дожидался, и у него было уже собрание. Господа Давыдов, Масалов и Мордвинов были уже тут и хотели со мною ехать. Мы тотчас отправились на межу, покинув г. Сабурова, как оглашенного, дома. Однако на меже еще никого не было, кроме одного солдата и сбиравшихся понятых. Все ждали с часу на час межевщика, однако пришествия его еще не было. Мы прождали по пустому до половины дня и прозябли. Я склонил тогда товарищей моих ехать обедать и обогреваться к г. Сабурову; а чтоб нам не прозевать межевщика, то расставили мы верховую почту в виду друг у друга, дабы в один миг могло до нас долететь известие. Г. Сабуров нас уже дожидался с приготовленным обедом. Тут услышал я, что ко мне в деревню послал г. Пашков людей звать меня к себе. «О, о! думал я тогда, дошла и до меня надобность! Но пускай, говорю, поездят, блого меня теперь дома нет; что я у него позабыл, чтобы мне к нему ехать?»

 Пообедавши у г. Сабурова, выехали мы опять в поле; но межевщика все еще не было. Мы ждать час, ждать другой, но межевщика нет и не показывается. А бедняе, узнав, что я тут, и ведая уже, каков я, так смутился, что не смел уже и глаз показать, и совсем ехать раздумал, а мы, между тем, дрогни да дрогни. День случился быть тогда ветреной и холодной; в прах все перезябли и наконец дошло до того, что мы принуждены были велеть раскласть огонь и около его греться. Это была первая нужда да и последняя! Долго не могли мы никого дождаться. Наконец, увидели мы едущего к себе верхом Пашкова лакея. Он прислан был ко мне звать меня к нему на хутор. «О, о! думал я: — эк их там пронимает, и вот как вознадобился им и Андрей Тимофеевич! и теперь батюшка, такой–сякой, пожалуйте». Совсем тем смутился я тогда и не знал, что делать: ехать мне к пему и хотелось, и не хотелось. Однако положил поупрямиться и отсмеять ему шутку, а потому и сказал слуге: «Кланяйся, мой друг, Петру Егоровичу и скажи, что я к нему ехать опасаюсь. Я слышал, что он будучи и на меже людей было переколоть и перебить хотел, а сверх того всех нас ругал всеми ругательствами, так к нему ехать и подавно мне опасно. Там верно он прибить может, да и суда не найдешь, и тем паче, что я ему может быть более всех надосадил. Нечего мне у него делать». С сим ответом поскакал слуга, как не солоно хлебав, и повез к нему нос в четверти в три за то, что он над нами изволил тешиться.