Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

годы прошлого столетия стала чемпионкой Узбекистана по конькобежному спорту, хотя с трудом каталась на коньках. Догадались, как ее угораздило? Совершенно верно: две ее соперницы впервые были поставлены на коньки и до финиша не добрались, а бабушка моя кое-как доковыляла.

Так точно и философия. Только она может позволить себе достаточную напряженность диалектики, достаточную глубину историзма, достаточную широту системности, чтобы исследовать жизнь в целом и более или менее связно ее объяснять. Ни религия, ни искусство, ни тем паче наука на это не способны, так как, повторюсь, наука жизнь схематизирует и омертвляет, искусство занято лишь метафорической игрой в бисер, а религия слишком устремлена в вечность, в бессмертие, чтобы онтологически ощутить тварного человека, гносеологически ему сочувствовать, феноменологически проживать. Тут философия – единственный профессионал, а все остальные – дилетанты, еще более беспомощные перед философией, чем она – перед ними в других отношениях.

«Философ – это тот, кто способен подняться до самой красоты и видеть ее самое по себе»31. С вашего позволения, я бы перефразировал платоновского Сократа и вместо «самой красоты» поставил бы «самой жизни».

Никакие конструкции, никакие научные понятия, как бы точны они ни были, никогда не дадут нам представления ни о реальности как неком органическом целом, ни о самой внутренней сути вещей, ни об их пребывании в длительности жизни. Чтобы понять жизнь, надо все три гностические пространства – внешнее, внутреннее, временное – исследовать аккордно, созвучно, полифонически. Надо «преодолеть раскол знания и встроить человека и его сознание и свободную волю – в общую картину мира»32. Я так понимаю эту бергсоновскую рекомендацию: надо логику сочетать с поэтикой и мистикой; надо искать некую симфонию объективной истины, субъективной правды и Абсолютной Тайны; понятия наши должны быть уточнены метафорами и возвышены до символов. Тогда картина мира действительно оживет, станет жизненно-реальной, тогда наша субъективная самость из призрачно-метафорической станет философски-действи-тельной, а наше такое короткое пребывание в этом мире перестанет быть только эсхатологией.

Позволю себе сделать первый робкий набросок, дорисовать к нашему «завтраку на траве» контурную фигуру философии. Всего шесть штрихов, которыми мы пытались рисовать науку, искусство и религию.

1. Экстраверсия, интроверсия, хроноверсия. Философия совмещает в себе все эти три пространства, чтобы стать биоверсивной. Лучше других, на мой взгляд, это понял Анри Бергсон, за что и прозвали его «философом жизни».

2. Если наука объективна по своему методу, искусство – субъективно, религия, мы сказали, личностна, а точнее, сверхличностна, то философия должна быть личностной-самой-по-себе, то есть экзистенциальной. Философия, как замечает Карл Ясперс, имеет дело «с бытием в целом, относящимся к человеку как человеку»33. При этом метод экзистенциальности я не считаю изобретением «экзистенциалистов» XX века; я почти убежден, что, по крайней мере со времен Протагора и Сократа, экзистенциальность стала гностическим методом европейской философии, а у каких-нибудь китайцев экзистенциальное отношение к жизни зародилось чуть ли не во времена легендарного Юя. То есть экзистенциализм – не одно из направлений в философии, а методическая суть всякой философской антропологии.

3. Истина – правда – Тайна. Философия, конечно, тоже ищет истину. Но ее истина другого порядка. Она не просто совпадение понятия и объективности, как в науке, она не абстрактна, против чего всегда восставал Гегель, – она правдива, то есть человечески-конкретна, и сверхчеловечески идеальна, то есть таинственна. Некую объективно-субъективно-временную Идею – вот что, как мне кажется, всегда искала и будет искать философия, конкретную в своей таинственности, даже в предельной своей материализации духовную.

4. Язык философии я предлагаю назвать симфонизмом. В этом гностическом созвучии мелодии могут выглядеть вполне логичными, но их аранжировка в той или иной степени всегда поэтична (или эстетична), басы же, базовые ладовые движения звучат мистично и в особо богатых философских симфониях – мифично. Все древние философские системы настолько музыкальны, что часто трудно бывает отличить в них собственно музыкальное от философского. Пифагор и Эмпедокл, Платон и Плотин, Дионисий Ареопагит и Григорий Нисский – разве не можем мы назвать их вселенскими композиторами? Конфуций, услышав старинную музыку в стиле «шао», так был ею восхищен, что три месяца после этого ел мясо и не чувствовал его вкуса. Новое время вроде бы уменьшило внешнюю музыкальность философии. Но тем интенсивнее стал ее внутренний симфонизм: без «предустановленной гармонии» попробуйте поймите что-нибудь в онтологии Лейбница. А примерно с середины XIX века философия вновь запела операми, заиграла оркестрами, даже затанцевала (не балетами, так символическими танцами дервишей и шаманов). Гегелевско-гетевская сова Минервы вдруг преобразилась в вагнеровско-ницшеанскую вакханку-Брунгильду, и понеслось, закружилось, как Пушкин любил говорить – «закипело»: из звуков музыки стали рождаться не только философские трагедии, но антропологические оперетты, экзистенциальные балеты на льду и даже материалистические клоунады.

«На эстраде за тюльпанами, где играл оркестр короля вальсов, теперь бесновался обезьяний джаз. Громадная, в лохматых бакенбардах горилла с трубой в руке, тяжело приплясывая, дирижировала. В один ряд сидели орангутанги, дули в блестящие трубы. На плечах у них верхом поместились веселые шимпанзе с гармониями. Два гамадрила в гривах, похожих на львиные, играли на роялях, и этих роялей не было слышно в громе и писке и буханьях саксофонов, скрипок и барабанов в лапах гиббонов, мандрилов и мартышек»34… Не кажется ли вам, что тут Булгаков описал… Нет, лучше умолчу, а ваше воображение, ваша музыкально-философская интуиция пусть сама подскажет объект для пародийной аллегории.

5. Семантическую основу философии попытаюсь назвать категорией. «Общее, фундаментальное понятие, отражающее наиболее существенные, закономерные связи и отношения реальной действительности и познания»35? Нет, одного «понятия» мне мало. Понятия достаточно разве что для науки. В философии же должна быть вся полнота первоначальной греческой семантики слова катцуорюс: «высказывание», «обвинение», «признак». Научное высказывание, как мне кажется, должно сочетаться с метафорическим «обвинением» и с «признаком» символа. Скажем, если логически воспринимать гегелевское «снятие» только как понятие, то, простите за тавтологию, мы в этом понятии ничего не поймем и никаких связей с действительностью, а тем более с «реальной действительностью», не обнаружим. Но встреченное образно-метафорически, принятое интуитивно-символически, оно уже совершенно иначе начинает жить в нашем сознании, не только отражает, но творит и предпосылает реальные, действительные и в какой-то мере субстанциальные связи движения жизни. Пройдя через стадию понятия, преображенное метафорой и отраженное от символа, «снятие» становится уже полновесной философской категорией. И ведь я взял для примера то, что далеко не все назовут категорией. Потому что, скажем, гегелевское «бытие» не только не понятие, но уже, пожалуй, и не категория – чересчур много тут первозданного символа и мифа.

6. Результатом философствования в идеале бывает системная парадигма, которая одновременно