Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

не художественна, то тяготеет к художественности. Смотрите, как призывает нас философствовать Анри Бергсон: «Попытаемся же смотреть не глазами одного интеллекта, схватывающего только законченное и наблюдающего извне, но с помощью духа, то есть той способности видеть, которая присуща способности действия и как бы брызжет от перекручивания акта воли вокруг себя»20. «Нет ни одной солидной системы, которая хотя бы в некоторых своих частях не оживлялась интуицией… Если бы интуиция могла существовать более нескольких мгновений, она обеспечила бы не только согласие философа с его собственной мыслью, но и взаимное согласие всех философов. Такая, какая она есть, ускользающая и неполная, интуиция в каждой системе является тем, что лучше самой системы и что ее переживает (курсив мой. – Ю. В.)»21.

Разве это язык логики? Разве логика может себе позволить эдак рассуждать внутри себя? Конечно, можно отвергнуть Бергсона, обозвав его интуитивистом, и успокоить себя на том, что эдак рассуждают только… ну, эти самые… иррационалисты, одним словом. Но что мы тогда поймем в философском языке вообще?

Лично я вообще ничего не понимал в философии, пока пытался подойти к ней только логически или, как бы сказал Анри Бергсон, интеллектуально. Во всех философских системах, в которые я таким образом пытался проникнуть, у меня прежде всего не соединялась феноменологическая поверхность с онтологической глубиной; и та и другая существовали как бы сами по себе. Затем Шопенгауэр объяснил мне, что проклятый Гегель всех нас дурачит, сочинил, понимаешь, особый язык, чтобы жонглировать словами и выдавать свою семантическую абракадабру за философию. Я бросил Гегеля и других философов и стал влюбленно читать Шопенгауэра. Но скоро ощутил, что семантическую якобы абракадабру я поменял на некий логический невроз, в котором каждое слово страдает комплексом неполноценности, становясь осмысленным лишь в той мере, в какой оно свой смысл теряет; не только «мысль изреченная есть ложь», но ложна даже неизреченная мысль, ложна сама ложь, и когда мы это поймем, нам обещают открыть истину.

Я был в отчаянии. До тех пор пока однажды я вдруг не начал читать моего теперь уже ненавистно-любимого Артура… как бы это лучше передать?., одним словом, я начал читать его философский трактат, словно роман, где главное действующее лицо – Мировая Воля, а все остальное – герои характерные, типические, но второстепенные… или лучше сказать, что, читая Шопенгауэра, я не вчитывался в его философскую логику, а отпустил на волю собственные представления, раскрепостил ассоциации, напряг интуиции, то есть закрутил, по Бергсону, акт воли вокруг себя и дал ей раскручиваться в мыслительное пространство, предлагаемое мне Шопенгауэром… Нет, не так, конечно, и все это едва ли поддается описанию. Но мне вдруг показалось, что я стал понимать моего любимого философа, а затем стал с интересом и, как детектив, читать Гегеля (начал я с «Феноменологии духа»), Я настолько обнаглел, что принялся за Канта и даже что-то в нем понял, вернее, мысленно ощутил и интеллектуально разглядел. И хотя потом некоторые профессора философии, когда я стал делиться с ними своими впечатлениями, убеждали меня, что ни черта я не понял у Гегеля, а Канта, судя по всему, вовсе не читал, все же в глубине души я был уверен, что между мной и великими философами установилось уже бергсоновское «взаимное согласие» и что философская интуиция теперь во мне будет вспыхивать чаще и длиться дольше.

«Истинное своеобразие философии – это исполненная интереса индивидуальность, в которой разум организует свою форму из строительного материала особой эпохи; особый находит в нем дух от своего духа, плоть от своей плоти… Каждая философия находит в себе самой завершение и, подобно истинному произведению искусства, заключает в себе целостность»22. «Философ, подобно поэту, должен обладать эстетическим даром… Ни в одной области нельзя быть духовно развитым, даже в истории нельзя рассуждать серьезно, не обладая эстетическим чувством»23. – Гегель, между прочим, господа. (В обеих цитатах курсив мой. – Ю. В.)

Стало быть, предлагая вам гносеологию как некую философскую поэтику, я никак не оригинальничаю. Историки философии, такие, как Вильгельм Виндельбанд, Арсений Гулыга, Неля Мотрошилова, именно художнически предлагают нам воспринимать философию вообще и Гегеля в частности. «Если рассматривать великие идеалистические системы как метафизические поэмы о мире, то они удивительным образом оказываются, в зависимости от характера своих творцов, различными родами поэзии»24. «„Феноменологию духа“ сравнивают с „Фаустом**… Рискуя впасть в преувеличение, мы отважимся утверждать, что именно это образное содержание сегодня и представляет главную ценность гегелевского труда»25. «Читатель приглашается не только прочесть текст, но пережить, „осовременить** его для себя… философская проза поднимается на уровень философско-художественной типологии, а потому с такой охотой пользуется великими творениями литературы, именно ее бессмертными «гештальтами» вроде образа Фауста. А когда соответствующий образ найти затруднительно, Гегель и сам великолепно, как мы увидим, портретирует»26. Да, все это – об идеалистической философии и главным образом о «Феноменологии духа». Но продуктивная философская гносеология почти исключительно «идеалистична». И древний Платон был не только философом, но также основоположником европейской художественной прозы. Лейбниц считал себя крупным поэтом. Кант признавался в письме Бэку, что он сам себя не понимает. Гегель, лежа на смертном одре, будто бы объявил: «Только один меня понял», – но тотчас вслед за этим раздраженно добавил: «Да и тот меня не понимал»27. Такие признания убийственны в устах ученых, но Бах и Бетховен, Эль Греко и Рембрандт, Толстой и Достоевский… не кажется ли вам, что они не только могли, они должны были сказать нечто подобное, так как признание в том, что тебя до конца поняли и сам ты себя окончательно раскусил, отрицает твой художественный Дар?

Начиная с Шопенгауэра и через Ницше философия еще теснее сочетается с художественной литературой, с живописью и музыкой. В XX веке почти каждый крупный философ поражает нас своей художественностью, а самые яркие поэты и писатели так или иначе стараются произвести на нас философское впечатление. Художественно совершенствуется и еще более метафоризируется самый философский язык, гносеологический инструмент философствующего познания.

Некоторые консервативно настроенные исследователи считают эту возрастающую художественность философии ее недостатком. Но, во-первых, возрастает не только поэтическая гносеологичность, но вместе с ней – онтологическая религиозность и научная феноменологичность философии.

Во-вторых, как я уже говорил в Прологе (§ 24), философия зародилась, когда в прежде едином знании стало возникать дробление, а стоило этому дроблению окончательно оформиться в гностическое противостояние науки, искусства и религии, как философия расцвела самым пышным цветом в системах Канта, Гегеля и Шопенгауэра; именно тогда, как мне кажется, возникла потребность в том, чтобы раздробленное и