Александр Дюма - Сорок пять

– Да, приблизительно могу.

– Так назовите цифры.

Пулен принялся считать по пальцам.

– Воров – тысячи три-четыре; тунеядцев и нищих – две – две с половиной, случайных преступников – полторы – две, убийц – четыреста – пятьсот человек.

– Хорошо, вот, значит, по меньшей мере шесть – шесть с половиной тысяч всевозможных мерзавцев и висельников. Какую религию они исповедуют?

– Как вы сказали, монсеньер? – переспросил Пулен.

– Я спрашиваю – они католики или гугеноты?

Пулен рассмеялся.

– Они исповедуют любую религию, монсеньер, – сказал он, – или, вернее, одну; их бог – золото, а пророк его – кровь.

– Хорошо, так, значит, обстоит дело с убеждениями религиозными. А что вы скажете о политических? Кто они – сторонники дома Валуа, лигисты, ревностные политиканы или друзья короля Наваррского?

– Они – разбойники и грабители.

– Не думайте, монсеньер, – сказал Крюсе, – что мы возьмем в союзники подобных людей.

– Конечно, не думаю. Но именно это-то меня и смущает.

– А почему это смущает вас, монсеньер? – с удивлением спросили некоторые из членов делегации.

– Ах, господа, поймите же, дело в том, что эти люди, не имеющие убеждений и потому не примыкающие к вам, увидят, что в Париже нет больше начальства, вооруженных блюстителей порядка, королевской власти – словом, ничего того, что их все же обуздывало, и примутся обчищать ваши лавки, пока вы будете воевать, и ваши дома, пока вы станете занимать Лувр; то они будут на стороне швейцарцев против вас, то на вашей – против швейцарцев, так что всегда окажутся победителями.

– Черт побери! – сказали, переглядываясь, депутаты.

– Я полагаю, это вопрос немаловажный и стоит над ним поразмыслить, не так ли, господа? – сказал герцог. – Что до меня, то я им весьма занят и постараюсь найти способ устранить эту беду. Ибо девиз моего брата и мой – ваши интересы выше наших собственных.

У депутатов вырвался одобрительный шепот.

– Теперь, господа, позвольте человеку, проделавшему двадцать четыре лье верхом ночью и в течение дня, поспать несколько часов. В том, чтобы выждать время – опасности нет, во всяком случае, – а если бы вы стали действовать, она бы возникла; может быть, вы другого мнения?

– О нет, вы правы, господин герцог, – сказал Бригар.

– Отлично.

– Разрешите же нам, монсеньер, смиренно откланяться, – продолжал Бригар, – а когда вам угодно будет назначить новую встречу…

– Постараюсь сделать это как можно скорее, господа, будьте покойны, – сказал Майен, – может быть, даже завтра, самое позднее – послезавтра.

И, распрощавшись наконец с ними, он оставил их в совершенном изумлении его предусмотрительностью, обнаружившей опасность, о которой они даже не подумали.

Но не успел он скрыться, как потайная дверь, прорезанная в стене и покрытая теми же, что и стена, обоями, открылась, и в зал ворвалась какая-то женщина.

– Герцогиня! – вскричали депутаты.

– Да, господа, – воскликнула она, – и я пришла, чтобы вывести вас из затруднительного положения!

Депутаты, знавшие решительность герцогини, но в то же время несколько опасавшиеся ее пыла, окружили вновь прибывшую.

– Господа, – продолжала с улыбкой герцогиня, – чего не смогли сделать иудеи, совершила одна Юдифь.[42] Надейтесь, и у меня есть свой план.

И, протянув лигистам свои белые ручки, которые наиболее любезные из них поднесли к своим губам, она вышла в ту же дверь, за которой уже скрылся Майен.

– Ей-богу, – вскричал Бюсси-Леклер, облизывая усы и выходя вслед за герцогиней, – кажется, это в их семье настоящий мужчина!

– Уф! – прошептал Никола Пулен, отирая пот, проступивший у него на лбу, когда он увидел госпожу де Монпансье, – хотел бы я быть в стороне от всего этого.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Опять брат Борроме

Было около десяти часов вечера, когда господа депутаты, довольно огорченные, стали расходиться и на каждом углу, где им надо было сворачивать к своим домам, прощались друг с другом, обмениваясь поклонами.

Никола Пулен жил дальше всех; он одиноко шагал домой, погруженный в размышления о своем затруднительном положении, заставившем его испустить то самое восклицание, которым начался последний абзац нашей последней главы.

Действительно, день был полон событий для всех и в особенности для него.

Итак, он возвращался домой, еще весь дрожа от того, что ему довелось услышать, говоря себе, что, если Тень сочла необходимым донести о Венсенском заговоре, Робер Брике никогда не простил бы ему, если бы он утаил план действий, который Лашапель-Марто так простодушно изложил г-ну де Майену.

Когда Никола Пулен, по-прежнему погруженный в размышления, дошел до середины улицы Пьер-о-Реаль, представлявшей собой проход шириной четыре фута, на углу Нев-Сент-Мари он увидел бежавшего ему навстречу монаха в поддернутой до колен рясе.

Пришлось посторониться, так как двоим здесь было не разойтись.

Никола Пулен надеялся, что монашеское смирение с готовностью уступит середину дороги ему, человеку военному, но ничего подобного не произошло; монах бежал как загнанный олень; он бежал так стремительно, что мог бы пробить стену на своем пути, поэтому Никола Пулен, чтобы не быть сбитым с ног, ругаясь, посторонился.

И тотчас в этом футляре, замкнутом стенами домов, началась та раздражающая суетня, когда двое в нерешительности стараются пройти, не задев друг друга, и неизменно попадают друг другу в объятия.

Пулен ругался, монах божился, и наконец священнослужитель, более нетерпеливый, чем офицер, обхватил Пулена вокруг туловища, чтобы прижать его к стене.

И вот тогда, уже готовясь обменяться тумаками, они узнали друг друга.

– Брат Борроме! – сказал Пулен.

– Господин Никола Пулен! – воскликнул монах.

– Как поживаете? – спросил Пулен с восхитительным добродушием и неуязвимой мягкостью истого парижскою буржуа.

– Отвратительно, – ответил монах, которому, казалось, гораздо труднее было успокоиться, чем мирному Пулену, – потому что вы меня задержали, а я очень тороплюсь.

– Что вы за дьявольский парень! – ответил Пулен. – Всегда воинственный, как римлянин! Куда вы так спешите в столь поздний час, черт вас возьми! Монастырь горит, что ли?

– Нет, я тороплюсь к госпоже герцогине, чтобы поговорить с Мейнвилем.

– К какой герцогине?

– Мне кажется, есть только одна герцогиня, у которой можно поговорить с Мейнвилем, – сказал Борроме, который хотел сначала прямо сказать все судейскому чиновнику, так как тот мог бы его выследить, но в то же время ему не хотелось быть слишком откровенным с любопытным.