Мишель Зевако - Смертельные враги

Упершись ногами в ящики, каждый из приятелей схватил свою створку ставня и сильно дернул ее вбок. Ставни открылись легко и бесшумно; последнее обстоятельство было в данном случае самым важным.

Избавившись от этого препятствия, они как можно удобнее устроились на краю окна, чтобы бесшумно растворить его, как они только что растворили ставни. В это время в комнате раскрылась дверь и в нее вошел мужчина. Он приблизился к Жиральде и секунду смотрел на нее с выражением такой страсти на лице, что дон Сезар побледнел. Затем, нагнувшись, мужчина взял девушку на руки; она не сопротивлялась, руки ее бессильно повисли, словно Жиральда была без сознания. Крепко сжимая драгоценную ношу, мужчина выпрямился и направился к двери, через которую он недавно сюда вошел.

– Скорее! – прорычал дон Сезар, ударяя плечом в окно. – Он уносит ее!

Пардальян обнажил шпагу, поднажал со своей стороны на окно, которое открылось с шумом и грохотом, и со шпагой в руке впрыгнул внутрь комнаты. В тот же момент он услышал ужасный крик...

Когда дон Сезар почувствовал, что под их натиском окно поддается, он подался вперед, чтобы прыгнуть, но тотчас же ощутил, что кто-то схватил его за ноги и тянет вниз. Тогда он закричал – этот крик и слышал Пардальян.

Дона Сезара грубо швырнули на землю, мгновенно зажали ему рот и ловко – как прежде Сервантеса – вынесли за ограду дома у кипарисов.

...Итак, Пардальян прыгнул в комнату.

Как только его ноги коснулись пола, он почувствовал, как этот пол заходил ходуном и провалился под ним; Пардальян упал в кромешную тьму.

Он инстинктивно вытянул руки, чтобы ухватиться за что-нибудь, и его шпага, зацепившись за что-то невидимое, выскользнула у него из пальцев. Он тяжело, всем телом рухнул вниз. К счастью, он падал не с большой высоты, так что не причинил себе никакого вреда.

– Ух, – произнес шевалье, – к такому падению я не был готов!

И добавил тем насмешливым тоном, какой появлялся у него в минуты особой опасности:

– Это, кажется, копия тех апартаментов, что так ловко оборудовал сеньор Эспиноза. Проклятье! Это уже не игра, да и вообще – не слишком ли много для одного дня? Если я то и дело буду попадать во всякие капканы, то жизнь моя станет довольно-таки сложной!.. Но, клянусь честью, шутка неплохо разыграна! Однако не вызывает сомнений, что я всего-навсего глупец, и раз все это могло со мной случиться, то и поделом мне! В следующий раз буду умнее... если только не останусь навсегда в этой западне, так грубо замаскированной, что любой лисенок-молокосос почуял бы ее за несколько лье и бросился бы наутек... А я попался, хотя и по опыту, и по возрасту вполне могу сойти за старого мудрого лиса...

Отчитав и разбранив себя на славу, что он имел обыкновение делать всякий раз, когда переживал какое-нибудь досадное злоключение, укорив себя – довольно несправедливо, по нашему мнению – за то, что не смог избежать ловушки, Пардальян встал на ноги, отряхнулся и ощупал себя.

– Отлично, – пробурчал он, – ничего не сломано. Правда, в голове недостает мозгов, зато все остальное на месте... Моя шпага, должно быть, потерялась еще там, в верхней комнате. К счастью, у меня остался кинжал. Этого мало, но на худой конец сгодится и он.

Решив так, он поднес руку к поясу, желая убедиться, что кинжал на месте.

Выяснилось, что если ножны действительно по-прежнему висели, где им и было положено, то сам кинжал исчез.

– Час от часу не легче! – пришел в ярость шевалье. – Если бы мой бедный батюшка стал свидетелем сегодняшних событий, он бы не преминул похвалить меня. «Поздравляю, Жан, – сказал бы он мне, – ты уже позволяешь, чтобы у тебя украдкой воровали оружие, а сам только хлопаешь глазами!..» Смерть всем чертям! В хороший же переплет я попал!

Не переставая ворчать, он обошел на ощупь свою камеру, что заняло у него не слишком-то много времени.

– Проклятье, – воскликнул он, выразительно прищелкнув языком, – тут не очень-то просторно! И ни единой табуретки, даже ни клочка соломы... Как же я буду ночевать на этих голых плитах?.. По счастью, я устал как собака и засну, где угодно... А каков потолок – ведь я же до него рукой дотягиваюсь! Это напоминает мне тот славный гробик, в который меня сегодня запер его высокопреосвященство кардинал Эспиноза, только этот будет побольше и каменный. Ого, а это что такое?

Шагая по плитам, он почувствовал, что наступил на нечто хрустящее. Отдернув ногу, Пардальян присел на корточки и принялся шарить по полу.

– Вот как!.. Пергамент!.. Но, черт возьми, здесь темно, как в преисподней... Интересно, предназначено ли это для меня? И положено ли здесь сознательно?.. Разумеется нет, иначе мне дали бы свечу, чтобы я мог его прочесть... Значит, это какой-то потерянный документ? Возможно. Подождем – ничего другого мне все равно не остается...

Он положил пергамент себе за пазуху и вновь пустился в рассуждения.

– Но кто же все-таки заманил меня сюда? Эспиноза?.. Фауста?.. Ба! Да какая разница? Я попался – и это главное! И я отлично знаю, что уж коли я тут очутился – а местечко это никак не назовешь уютным, – то вряд ли меня сытно накормят и с почетом доставят обратно в гостиницу... Что же теперь со мной сделают?.. Я нахожусь, конечно, не в обычной камере... Тогда что же это?

Он прервал свою речь и энергично принюхался.

– Какого дьявола, что это за аромат?.. Ведь здесь же не будуар хорошенькой женщины!.. Ах, черт подери, понял!.. Фауста!.. Какая другая женщина, кроме Фаусты, согласится по собственной воле спуститься в такую могильную яму? Тем более, что меня охватывают странные ощущения. Я с трудом дышу... Голова делается тяжелой... я весь цепенею... меня одолевает сон...

И с лукавой улыбкой, поистине поразительной в подобных обстоятельствах, шевалье спросил самого себя:

– Хотел бы я знать, что еще могла придумать Фауста, испробовав в своих попытках убить меня столько всяческих способов?

В этот момент, словно отвечая на его вопрос, наверху, в потолке, открылось отверстие величиной с ладонь, через которое пробился едва заметный луч света, и одновременно с этим, голос, тотчас же узнанный Пардальяном, произнес следующие слова:

– Ты умрешь, Пардальян.

– Черт возьми, – отозвался шевалье, – раз уж милейшая Фауста обращается ко мне с речью, стало быть, дело может идти только о смерти. Посмотрим, что она приберегла для меня на сей раз.

– Пардальян, – продолжала принцесса, – я хотела убить тебя железом – ты победил железо, я хотела убить тебя, утопив, – ты победил воду, я хотела убить тебя огнем – ты победил огонь. Ты спросил меня: «К какой стихии вы прибегнете теперь?» И я отвечаю тебе: «К воздуху». Ты Пардальян, дышишь воздухом, напоенным ядом. Через два часа ты погибнешь.