Эдмундо Конде - Яд для Наполеона

Однажды Жилю все-таки подвернулась оказия всыпать мышьяк прямо в бочку. Он не преминул ею воспользоваться, но все едва не закончилось столь плачевно, что ему в голову больше не приходила мысль попытаться еще раз. Граф де Монтолон, надо отметить — опытный интриган, по чистой случайности не застиг его за раскупориванием одной из бочек. И прошло немало времени, прежде чем Жиль оправился от перенесенного потрясения.

— Жиль, брось там копаться и лучше помоги мне. — Император шел, опираясь на бильярдный кий. — Ноги у меня с каждым днем как будто наливаются свинцом. Ого, уже одиннадцать. Пора и обедать. Али! Маршан! Заснули, что ль, бездельники?

С той поры как Жиль убедил его заняться, для поддержания физической формы, работами в саду, к повседневному гардеробу императора в изгнании — любимым туфлям из красного сафьяна и шлафроку — добавилась широкополая шляпа.

— Проголодался, наверное? Ты, мой друг, встаешь раньше меня.

— Старая привычка, сир. В Америке нельзя иначе.

— Многообещающая Америка! Земля, где человек сам делает себя. Не так, как в этой дряхлой Европе. Как ты думаешь, в Новом Орлеане меня в этой шляпе могут принять за плантатора?

— Полагаю, если бы вы даже пожелали, вам не удастся долго оставаться неузнанным.

Жилю давно хотелось присесть. Он единственный из всего дома к половине шестого — моменту пробуждения императора — уже был не только на ногах, но и трудился в поте лица на паре акров земли, занимаемых садом. Готовил для него удобрения, выкапывал ямы, в которые он потом будет сажать фруктовые деревья и дубки. Выбирал растения, требовавшие пересадки, и, разумеется, приглядывал за его любимыми розами.

— Мои прудики… как они тебе? А, что скажешь? — распираемый гордостью, Бонапарт обвел рукой два недавно появившихся в саду декоративных водоемчика: при создании одного из них по его предложению была использована старая ванна.

— Это — инженерное сооружение, сир.

— Ну, скажешь тоже…

— Искренне горжусь, что помогал вам. Проложить трубы для подвода воды и искусственного орошения — блестящая идея, — пел дифирамбы Жиль.

— Признаю: мысль о прокладке трубопровода и установке водоразборного крана принадлежала тебе. Но общее руководство… черт побери!.. Кто осуществлял?..

И оба разразились смехом.

Хотя жара стала почти нестерпимой, Бонапарт накинул на ноги плед.

— Почему у меня постоянно мерзнут ноги, Жиль? Можешь мне сказать? Эти горе-эскулапы медленно, но верно сводят меня в могилу. Я всегда с подозрением относился к медицине, но сейчас мое недоверие распространилось и на самих врачей.

— Ваше отношение, сир, закономерно. Что они знают об истинном состоянии нашего здоровья? Симптомы бывают обманчивы. Это я усвоил с детских лет. Все друзья моего приемного отца были медики.

— Знаешь, что я думаю о своих врачах? Все они на службе не у меня, а у британского правительства. Ах, как я сожалею, что уехал О’Мира! Он хоть и англичанин, но отличный специалист. Именно поэтому губернатор и выжил его со Святой Елены. А этот новый… Антоммарки? Не слишком ли много он о себе мнит?

Жиль незаметно оглядел собеседника — великий человек показался ему как никогда изможденным: лицо отдавало желтизной, дряблые щеки отвисли, суставы распухли.

— Но он к вам расположен, сир.

— Так уж ли это важно? Полагаю, то же самое можно сказать и о двух присланных мне священниках. Но разве благорасположение способствует тому, чтобы постичь хоть что-нибудь из богословия под руководством этих двух надутых индюков?

Жиль, пытаясь подавить смех, приложил ко рту ладонь. От Наполеона его реакция не скрылась, и слега склонив голову, он задержал на нем взгляд.

— Скажи мне, Жиль. Ты действительно совсем не помнишь свою мать?

В тот миг в столовую торопливо вошел Маршан, а следом за ним — Сен-Дени со всем необходимым для сервировки стола.

— Что у нас сегодня? — поинтересовался Бонапарт.

— Суп «а-ля королева», крылышко цыпленка и баранья нога, ваше величество, — перечислил Маршан.

— Принеси мне только суп. Но чтобы с пылу с жару. И больше ничего не надо.

— Суп «а-ля королева», сир? — уточнил Жиль.

— Ну да, яичный суп-пюре, но с добавлением молока и сахара. Это — единственное лекарство, которое я признаю.

— Я схожу за вином, сир, — сказал Жиль.

— Подожди, мой друг, не торопись. Они еще не скоро подадут суп, я их хорошо знаю. Правда, Али? — Бонапарт ласково потрепал Сен-Дени, затем, потирая колени, повернулся к Жилю и продолжил прерванную беседу: — Ответь мне. Ведь тебе должны были рассказывать о Клер-Мари, не так ли?

— Увы. Я был совсем дитя, когда дед оставил меня на попечение отчима.

— Судя по некоторым твоим репликам, я бы сказал, что ты не испытываешь должного уважения или благодарности к своему отцу-ученому. Это нехорошо, — промолвил он устало.

— Я его любил, сир, но он скрывал от меня многие истины, которые я горел желанием знать. В конце концов, в нас текла разная кровь.

— Но он, по крайней мере, знал твоего деда. Что он тебе рассказывал о нем?

— Очень немного, сир. Всегда отзывался о нем как-то двойственно, невнятно. — Тут Жиль вдруг вспомнил, что, по словам Бонапарта, старик не желал с ним знаться. — Единственное, что могу сказать: он был невысок ростом.

— Невысок? — переспросил Бонапарт.

— Именно так, сир. Был маловат ростом, — непринужденно ответил Жиль.

— Маловат ростом, — повторил Наполеон. — Нда… — и неуловимая тень, на миг омрачившая его лицо, сменилась улыбкой.

— Позвольте, я принесу вам вина, прежде чем подадут на стол.

— Я не уверен, что сегодня мне хочется вина, — мягко возразил Бонапарт.

— Вот увидите, сомнения рассеются, — поправляя ему плед, резонно заметил Жиль, — как только вино наполнит ваш бокал. Добрая трапеза не обходится без доброго вина.

— Почему бы и нет, в самом деле, — Наполеон немного приободрился. — Ступай же и принеси.

В середине декабря, в Париже, в одном из личных покоев Марсанского павильона, образующего крыло Лувра, человек, чье могущество и влияние уступали (да и то не всегда) лишь могуществу и влиянию его величества короля, держал в руках только что доставленное ему письмо.

Мсье был в своем знаменитом наводившем трепет зеленом камзоле. Покрутив перед глазами запечатанный красным сургучом конверт, на котором не значился ни отправитель, ни адресат, он опустился в кресло, обращенное высокой спинкой к двери. Придвинул поближе канделябр и, навалившись на письменный стол, принялся жадно читать. На письме стояла дата трехмесячной давности.