Западня - дю Террайль Понсон

– Вы правы, дочь моя. Генералу не останется ничего другого, кроме как обратиться с прошением помиловать гренадера.

– Но удовлетворят ли его ходатайство?

В этот момент в салоне, где наши герои вели беседу, содержание которой мы только что передали, вошел де Сентак.

Увидев его, Семилан, до этого пожиравший Вандешах глазами, напустил на себя вид полнейшего спокойствия и равнодушия.

Что касается Кастерака, у которого давным-давно сложилось мнение о Сентаке, то его лицо в этот момент посуровело и он не произнес ни звука.

Иными словами, появление мужа Эрмины было принято в этом маленьком обществе, что называется, холодно.

Маринетта смертельно побледнела. Эта деталь не ускользнула от внимания Семилана, бросившего на саиля взгляд, лишенный той улыбки, которая так смягчала его облик.

В его взоре явственно читалась угроза.

– Как вы себя чувствуете, моя дорогая? – спросил Сентак у Эрмины.

– Отлично.

– Тем лучше. Ваш покорный слуга, господа.

Молодые люди поклонились.

Вандешах Сентак не сказал ничего и удовлетворился лишь тем, что посмотрел на нее глазами, в которых полыхнул мрачный огонь.

Заметив его взгляд, молодой бандит, помимо своей воли, вздрогнул. Юная девушка и правда оказала на Семилана живейшее впечатление.

Это матово-белое лицо, чуть тронутое загаром, эти большие черные глаза, в которых, если можно так выразиться, отражалась ее душа, эти изумительные пепельные волосы с теплым оттенком – все это пленило негодяя, который почувствовал, что все его естество переполняет доселе неизведанное чувство.

– А правду говорят, – вдруг спросил Сентак, – что известного нам гренадера Жана-Мари поймали и арестовали?

– Так оно и есть, – ответил Семилан.

– Ах! Вот уж не везет парню, – с улыбкой сказал саиль. – Теперь его песенка спета.

– Прошу прощения, господин де Сентак, – сказал Кастерак, – но мне хотелось бы задать вам один вопрос.

– Я весь внимание. О чем вы хотите меня спросить?

– Об этом гренадере. Во время событий, в результате которых юный Давид оказался в столь плачевном состоянии, мы встретили Жана-Мари в подземелье?

– Верно.

– И кроме нас, его тайной больше не владел никто.

– Никто? Почему вы так решили?

– Он сам мне это сказал.

– К чему вы клоните?

– К тому, что на него донесли, и для вас, как и для нас, вопрос чести – выяснить, кто совершил эту гнусность и обрек на смерть в высшей степени хорошего и интересного человека.

– Я не разделяю вашего мнения, – сказал Сентак. – Для меня этот солдат, заслуживающий смертной казни, не представляет никакого интереса. И мне наплевать, жив он или мертв.

– Ваш ответ меня удивляет.

– Почему?

– Потому что на вас, с вашего позволения, больше всех падает подозрение в причастности к беде, постигшей Жана-Мари.

– Не понимаю.

– Я сейчас все объясню. Не так давно, на костюмированном балу его жена при свидетелях говорила крайне неприятные для вас вещи.

– И что же?

– Это наводит на мысль о том, что вы, желая отомстить Кадишон, вполне могли выдать ее мужа. При том обращаю внимание, что это не более чем предположение, никоим образом не обоснованное.

– Подобные подозрения…

– Сударь, вы неправильно меня поняли, я не сказал, что подозреваю вас. Я лишь сказал, что вас могут заподозрить те, кто не питает к вам особого расположения, и в этом случае вам придется оправдываться, чтобы не оставить подобные обвинения без ответа.

– Но как?

– Предоставив доказательства того, что вы совершенно непричастны к этому грязному делу.

– Какие у меня могут быть доказательства? Вам легко говорить. А вот мне кажется, что это мои обличители должны будут представить доказательства, на которых будут базироваться их обвинения. Когда они мне их выдвинут, тогда я и буду защищаться.

– Будь по-вашему, – сказал Кастерак. – К тому же лично я вас ни в чем не обвиняю.

– И чтобы покончить с этим вопросом, позвольте выразить мне удивление тем фактом, что вы для подобных речей выбрали салон мадам де Сентак, еще не до конца оправившейся от болезни.

Кастерак чувствовал, что в душе его клокочет гнев. Он прекрасно помнил рассказ Кадишон о том, как Сентак пытался ее убить, но тем не менее сдержался, промолчал и удовлетворился лишь тем, что бросил на Эрмину многозначительный взгляд.

«Ах! – подумал он. – Если бы не эта славная женщина, которой приходится носить фамилию негодяя…»

За объяснениями между Кастераком и Сентаком последовала неловкая пауза. Впрочем, ее, к счастью, очень быстро нарушило внезапное появление в салоне Мюлара.

Чтобы сей индус, которому было строжайше запрещено являться в покои Эрмины, осмелился нарушить приказание, должно было случиться нечто действительно из ряда вон выходящее.

– Опять он! – сказала Эрмина, завидев слугу.

– Мадам, – с поклоном молвил Мюлар, – прошу прощения, что не смог выполнить ваше повеление, но дело не терпит отлагательства.

– Что это значит? – спросил Сентак.

– Хозяин, вас спрашивают представители закона.

– Представители закона?

– Да.

– Ну так пригласи их сюда.

Мюлар повиновался.

На пороге салона тут же выросли три человека, облаченные в несколько тесноватые для них костюмы.

Свои шляпы они держали в руках, сюртук на одном из них был расстегнут и из-под него виднелась трехцветная перевязь человека, облеченного властью.

– Господа, – сказал он, – кто из вас господин де Сентак?

– Это я, сударь.

– Попрошу следовать за мной.

– Я что, арестован?! – взорвался саиль.

Эрмина выпрямилась и встала во весь рост. Кастерак, который если и удивился, то не сказать, чтобы очень, ждал дальнейших объяснений.

Что же до Семилана, то он чувствовал себя очень неуютно. Он знал Сентака достаточно хорошо, чтобы понимать – тот без колебаний погубит бандита, если это хоть как-то сможет поспособствовать его собственному спасению.

Одна лишь Маринетта испытала в душе что-то вроде облегчения.

– Нет, сударь, я не собираюсь вас арестовывать, полиция не верит выдвинутым против вас обвинениям, – ответил комиссар полиции.

– Каким еще обвинениям?

– Некая женщина утверждает, что вы хотели ее убить.

– Это какое-то безумие!

– Перед тем как предпринимать действия, способные ограничить вашу свободу, следователь, желая вас выслушать, поручил мне передать вам приглашение явиться к нему в кабинет.

– Тогда к чему вся эта помпа? Зачем вам понадобились эти два человека, да еще торжественная перевязь впридачу?

– Я был вынужден предъявить ее в качестве подтверждения моих полномочий после того, как ваши слуги оказали мне самый дурной прием.

– С их стороны, сударь, это было ошибкой.

Комиссар полиции шагнул вперед, обратился к Эрмине и сказал:

– Успокойтесь, мадам. Это простая формальность, но господин де Сентак должен ее соблюсти. Судья, который его ждет, убежден, что это обвинение – не более чем средство, к которому девица Кадишон прибегла, чтобы выиграть время.

– Вы, случаем, не о мадам Кадевиль говорите? – спросил Кастерак.

– Да, она действительно назвалась так.

– И имеет на это полное право, потому как является женой гренадера Жана-Мари.

– В глазах церкви – да.

– Какая разница, если они женаты?

– С точки зрения закона, их брак недействителен, – сказал комиссар. – Впрочем, я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать этот факт, а чтобы попросить господина де Сентака следовать за мной.

– Я еду с вами, господа. Мюлар, заложи экипаж.

– У нас есть свой, – возразил комиссар.

– Хорошо, сударь, воспользуемся им.

Сентак раскланялся с гостями жены и решительным шагом направился к двери. Уже переступая порог, он повернулся к Кастераку и сказал: – Вы были правы, сударь, человек не должен оставлять без ответа выдвинутые против него обвинения.

И вышел.

– Что с ним теперь будет? – спросила Эрмина, когда его шаги удалились.