Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

Иваном Бездомным? – «Иван ничего не пропускал… и постепенно добрался до того момента, как Понтий Пилат в белой мантии с кровавым подбоем вышел на балкон. Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал: – О, как я угадал! О, как я все угадал!»41

Что человек произошел от животного, это, вы полагаете, Дарвин первым открыл? Да Бог с вами, это угадал еще древнегреческий философ Анаксимандр42.

«Мир спасет красота» – теперь почти все читатели приписывают сии слова Достоевскому, хотя до него это угадал Шиллер, а до Шиллера – Кант, а до Канта в различных вариациях угадывал и аранжировал Платон.

О ложности изречений мысли рассуждал древний Гераклит, затем – святые отцы соборной церкви; Тютчев лишь с особой музыкальностью эту тему исполнил.

«Аффект, составляющий пассивное состояние, перестает быть им, как скоро мы образуем ясную и отчетливую идею». Если бы я не знал, откуда я взял эту цитату, то почти наверняка приписал бы ее Фрейду, ведь в этом высказывании вся сверхзадача психоанализа. Но фраза принадлежит Спинозе43; он, выходит, угадал это намного раньше.

Задолго до Шопенгауэра Декарт писал: «Душу нашу… мы знаем не только не хуже, но лучше, чем внешний мир»44.

На мой взгляд, основателем философской антропологии был не Макс Шелер, а древний Протагор, предложивший считать человека мерой всех вещей.

Основателем экзистенциализма вполне можно считать Сократа: он ни слова не написал о «пограничной ситуации», но всю свою жизнь, насколько нам известно, философствовал с поразительной пограничностью, а под конец решил поставить над своей экзистенцией антропологический эксперимент – заставил афинских судей приговорить себя к смертной казни. А как иначе можно до конца познать себя, не держа в руке чашу с цикутой?

«Познай себя» – уже в Древней Греции люди спорили, кому принадлежит это изречение: Фалесу, Хилону, Фемоное. А не принадлежит ли оно первочеловеку Адаму, за свободное и любознательное человечество свое изгнанному Богом из Эдема?

«О, как я угадал! О, как я все угадал!»… Настоящие мастера Знания, по существу, лишь угадывают. Ибо знание, похоже, безначально. Булгаковский мастер, кажется, лишь записал то, что давно знал и, возможно, даже кое-кому рассказывал Воланд (мы ведь не знаем, о чем он беседовал за завтраком с Кантом). И почему не Коровьев – ближайший адъютант и главный помощник, не Азазелло – первый исполнитель приговоров, а Кот Бегемот, шутник и балагур, не то человек, не то животное, почему именно Кот достал роман и протянул его Мессиру? Не потому ли, что Вечный Роман, с помощью Воланда угаданный мастером, корнями своими уходит несравненно глубже, в черную бездну длительности, в окаменение исторической памяти, откуда извлечь его может лишь животное, и животное игривое? Не кажется ли вам, дорогой мой читатель и спутник, что во всем романе Булгакова есть некая грациозная и эдакая не совсем человеческая, этакая иногда таинственно-лупоглазо-египетская, иногда библейски-бегемотистая, порой готически-гофманианская кошачесть? И эта, более широко говоря, животность и даже растительность пронизывает все не-логическое знание человека! Вспомните Босха и Брейгеля. Вспомните мистических животных Данте Алигьери. Дуб, который у Толстого – один из героев, и не только «Войны и мира»… «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека»…Вернее, утро, сад, дерево и змея, протягивающая нам рукопись нашего будущего знания. Никак не могу освободиться от этого видения, когда слышу о научных открытиях, прозрениях в искусстве и откровениях в религии.

§ 88

Наконец во время прощания, перед вечным приютом: «Ваш роман прочитали, – заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, – и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен…»45 – Высшая похвала для любой рукописи, которая должна быть неокончена. Как неокончены «Джоконда» и «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, как недописаны «Дон Жуан» Байрона и «Житейские воззрения Кота Мурра» Гофмана, как незавершены «Братья Карамазовы». Сервантес заключает свой всесильный роман латинским, «vale», которое одновременно означает «до свидания» и «здравствуй». «Дальше – тишина», – таковы последние слова умирающего Гамлета.

«Фауста» и «Войну и мир» их гениальные мастера оканчивают словно в насмешку над своими главными героями. Фауст так и не произносит роковой формулы, но Мефистофель все же вцепляется в умирающего старика, у Мефистофеля, разумеется, тут же отнимают «бессмертную часть» Фауста, которая куда-то там возносится под поэтические нравоучения. В конце «Войны и мира» мы видим какую-то тетку с малыми детьми, которую Толстой называет Наташей Ростовой…

Да полноте, господа сочинители! Я не настолько наивен, чтобы поверить в этот обман. Всем нутром своим чувствую, что «Фауст», пожалуй, самое неоконченное произведение. Я понимаю: друзья настаивали, Гете наконец уступил давлению и принялся заканчивать Рукопись. Но чем дальше он «Фауста» завершал, тем неоконченнее он становился. Вчитайтесь в пятый акт второй части. Там совокупный фаустовский парадокс доведен до такой глубины, ширины и интенсивности, что… какое там конец! – там парадоксальное возрождение разверзается перед нами, метафорическое свечение почти тут же проникает, например, в «Медного всадника» Пушкина (хотя я вовсе не уверен, что Пушкин был знаком со второй частью «Фауста») и далее множественными спектрами распространяется по всей европейской литературе.

Каждые пять лет перечитывая «Войну и мир» и словно впервые открывая для себя эту книгу, я всякий раз с удивлением обнаруживаю, что у романа, оказывается, есть эпилог; я о нем уже через полгода забываю, но в книге он имеется, длинный, нравоучительный: «…как Вольтер в свое время… точно так же как и закон Коперника… в настоящем случае – точно так же необходимо отказаться от сознаваемой свободы и признать неощущаемую нами зависимость»… Ладно, граф, пусть так кончается ваш роман, но рукопись ваша гениально неоконченна: «Только для чего же в Петербург! – вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: – Нет, нет, это так надо… Да, Мария? Так надо…». Ваш гений в конце даже многоточие поставил, а вы потом, как я понимаю, из присущей вам природной вредности дописали смешной эпилог с Коперником и Вольтером и даже слово поставили «Конец». Ну и кого вы тем самым перехитрили, навязав восхищенному читателю примитивную, несвободную и зависимую свою философию? Ваши Наташа, Мария, Андрей и Пьер – все равно и вопреки вашим умствованиям – самые свободные, бессмертно-независимые и гениально-неоконченные.

Как, между прочим, неоконченно-гениальны некоторые рассуждения Вольтера, как недосказанно-истинны законы Коперника, как неоконченно всякое знание, научное, художественное, религиозное, философское.

А то, что у Булгакова мы встречаем «к сожалению» – помните, «он, к сожалению, не окончен»? – ну, так то ведь Воланд говорит; и он, при всей нашей к нему почти всенародной симпатии, все же черт, милые дамы; он из того самого ведомства, для которого всякий конец радостен, а всякая